"Алёнушка, Алёнушка – Алёна сероглазая. Ты сказку мне, Алёнушка, рассказывай, рассказывай …” Ассоциативная способность к обобщению неожиданно подтолкнула меня к мысли о том, что неплохо бы нашу гостью назвать … Алёнушкой. Вот так, вот, без причины и с каким-то непонятным пока для меня проявившемся пиететом по отношению к крысе, Она приобрела имя. Всё остальное оставалось по-старому…
Уверенность близкого где-то Её присутствия вносила ощущения внутренней дрожи. Аналитические вычисления и прикидки Её местоположения на нашей большой кухне подвинули меня в один из ближайших дней проинспектировать дальний и труднодоступный угол кухни между столом и телевизором, где были беспорядочно складированы книги и видеокассеты – куча-мала, что называется. Так осторожно, как мне только позволяла моя брезгливость пополам с боязнью, стал медленно перекладывать с места на место одни за другими книжки и кассеты, постепенно пробираясь вглубь, осознанно приближаясь к опасности чего бы то ни было. Физическое ощущение воспалившихся оголённых и искрящихся, как высоковольтные провода в густом тумане нервов не покидало меня, а мой рассудок находился на грани потери сознания в предвкушении развязки. По какой-то мистической примете книга Уильяма Шекспира "Укрощение строптивой" была приподнята последней перед тем, как … мы встретились с Ней глазами. И застыли, как заворожённые. Это был момент истины. Момент наивысшего нервного накала, длившийся мгновение. Не помню себя после этого. Не могу поручиться с уверенностью в том, что произошло со мной потом.
Теперь, мои сомнения развеялись, как дым. Я понял и то, что не только мы, а и Алёнушка пребывала в состоянии страха. Затаилась. Замерла. Голодная, без питья, не предпринимая никаких попыток самоспасения и освобождения из неволи. Смирилась, что-ли? Это было так не похоже на то, о чём я был наслышан до этого. Агрессивность и кровожадность этих млекопитающих была непреложным фактом и определённым стереотипом в сознании при их характеристике. Недаром, в гитлеровской Германии, во многих антисемитских пропагандистских фильмах и рисунках того времени, "любимые" нацистами евреи ассоциировались по своему образу и подобию с крысами, как с гнуснейшими тварями в их "цивилизованном" арийском представлении.
Окончательно убедившись наяву в присутствии Алёнушки, ход моих мыслей и решение, последовавшее за этим, выкристаллизовались в пользу активных действий. Пришло время положить конец этому безобразию.
…Неоправданно затянувшийся и навязанный нам ангажемент с участием инженю-самозванки подталкивал драматургию постановки этой антрепризы к своему апофеозу с обязательной и необходимой для нас фатальной неизбежностью финала, и закрывающейся занавесью. Так устроен театр: начинается с вешалки, а кончается занавесью. Так же устроена и жизнь, но проще: вешайся – не вешайся, а конец один – закрывающаяся занавесь. Сейчас, по прошествии времени, я могу себе позволить некоторую вольность спокойного философского осмысления, построение аналогий и шутовство. Тогда, было не до этого. Тогда – всё, ещё только находилось в преддверии развязки. Без всякой драматургической основы развития событий. А тем временем… венецианский мавр уже стучался в спальню Дездемоны…
…Рассуждал я так: надо Алёнушке дать возможность каким-то образом покинуть наше гостеприимное заведение. В гостях, как говорится, хорошо, а дома – лучше. Мы же, всячески отрезали для неё все пути к исходу и не её в этом вина. На четвёртый (!) день, с той самой злополучной ночи, когда они с другом напару удумали покуситься на наше жилище, утром, уходя как всегда на работу, я первый раз нараспашку отрыл окно на кухне, не забыв закрыть кухонную дверь. Тем самым, предоставив ей возможность добровольно уйти через окно. И высота второго этажа её не испугает, – думал я. Крысы могут запросто преодолевать такие высоты.
Знал бы я, был бы я уверен в таком классическом разрешении вопроса наверняка, не стал бы делать того, что сделал, а ограничился бы только этим! Но, взял грех на душу. Каюсь. По правде и искренно. Видимо, неистребимы, сидящие в нас кровожадность и желание отомстить, а в данном случае, – за ту лихорадочную нервозность, которой мы были подвержены те жуткие четыре дня. Да, это останется на моей совести несмываемым пятном. Кто-то скажет, – не морочь себе и нам, за одно, голову. И будет прав. И всё же, всё равно я не могу не огорчаться содеянным. Насколько было бы легче по-другому…
Я не просто открыл окно. Я поставил на подоконник в створе открытого окна ловушку со смертельно захлопывающейся тугой пружиной, купленной накануне, предупредительно подложив красивую маленькую вышитую подушечку под ловушку. Сам не знаю для чего. Декорации пользы ради. Для пущей убедительности сценической мизансцены. А проще – для обмана, маскировки и сокрытия опасности. Ну, ни гад я после этого?!
У Неё был только один путь на волю – путь через окно. И Она им воспользовалась!…
Мистер Олимпия
Нет на свете прекрасней одёжи, чем бронза мускулов и свежесть кожи.
В.В. Маяковский
