— Куда ты, милашка? спросила ее барышня, схвативъ за руку. — Гдѣ твой мужъ? покажи мнѣ, куколка, своего муженька. Ха-ха-ха! Папа, я непремѣнно хочу видѣть ея мужа. Это курьёзно, это прелесть!
Дѣвочка, подруга замужней, успѣла вбѣжать въ домъ, а замужнюю барышня крѣпко держала за руку. У замужней женщины губки уже дрожали, глаза блестѣли влагою, она собиралась заплакать. Въ это время, впопыхахъ, прибѣжала старая, испачканная, оборванная еврейка. Она подбѣжала къ группѣ и грубо схватила миніатюрную супругу за другую руку.
— Въ комнату ступай, корова ты этакая! Эка безстыдница, какъ опростоволосилась! Ступай, мерзавка, я съ тобою раздѣлаюсь!
Барышню озадачила, какъ видно, эта грязная, злая старуха. Она отпустила руку бритушки, а та убѣжала, получивъ отъ старухи, на дорогу, порядочный подзатыльникъ. Старуха, ворча, нагнулась за головною повязкою, члежавшею на землѣ.
— За что, жидовка, ты бьешь этого ребенка? спросилъ сурово баринъ.
— Она моя внучка.
— Но за что ты ее ругаешь и бьешь?
— Какъ же! Она уже двѣ недѣли замужемъ, и не исполняетъ своихъ обязанностей.
Баринъ засмѣялся, а барышня хохотала до истерики.
— Какія же обязанности она не выполняетъ? спросилъ баринъ насмѣшливо.
— Ей пора уже молиться надъ свѣчами[49]. Замужняя женщина не имѣетъ права снимать свой головной платокъ, а она снимаетъ его каждый разъ, эта дура!
— Не знаю, старуха, кто изъ васъ дура: бѣдный ли ребенокъ, ничего еще непонимающій, или ты и тебѣ подобныя, выдающія замужъ такихъ крошекъ.
— Всѣ наши такъ дѣлаютъ.
— Ну, и значитъ, что всѣ ваши или дураки, или сумасшедшіе. Я скорѣе тебя выдалъ бы замужъ, чѣмъ такого ребенка.
— Добрая женщина, покажите мнѣ мужа этой милашки! добивалась барышня.
— Онъ теперь въ школѣ.
— Большой онъ?
— Нѣтъ, лѣтъ десяти.
— Хорошенькій?
— Очень ученый.
— Какъ ученый?
— Онъ цѣлый день въ школѣ. Онъ такой ученый, что не знаетъ,
— Папа, идемъ. Это какіе-то сумасшедшіе. Я начинаю бояться этой страшной старухи.
— А ты, мальчуганъ, тоже уже женатый человѣкъ?
— Нѣтъ! отвѣтилъ я, и засмѣялся.
— Если онъ не женатъ, то онъ, папа, можетъ быть любовникъ этой замужней козявки. У нихъ, какъ видно, все происходитъ въ миніатюрѣ! Хохоча, отецъ и дочь пошли дальше.
Я душою былъ радъ, что меня еще не женили. «Еслибы надо мною такъ смѣялись, какъ былъ бы я несчастливъ!» подумалъ я. Благодаря тому благодѣтельному вліянію, которымъ я былъ обязанъ христіанскому семейству Руниныхъ, я былъ развитѣе всѣхъ моихъ сверстниковъ. Я, какъ нельзя лучше, понималъ всю глупость ихъ поступковъ, но никому не высказывался, зная по опыту, что если не хочешь съ волками выть поволчьи, то, по крайней мѣрѣ, здорово совсѣмъ молчать. Нельзя сказать, чтобы брачная эпидемія не заразила и меня. Бывали минуты, когда пылкое мое воображеніе разыгрывалось до преступности, благодаря различнымъ соблазнительнымъ картинамъ талмудейскихъ сказокъ (гагода), глубоко врѣзавшимся въ моей памяти. Въ такія минуты кровь клокотала въ моихъ вискахъ, грудь вздымалась, губы засыхали, и я часто чувствовалъ то пріятное щекотаніе, которое производило на моихъ губахъ прикосновеніе алыхъ, пухлыхъ, жаркихъ губокъ моей незабвенной Олиньки. Но именно память объ Олинькѣ не пускала меня слишкомъ увлекаться въ той сферѣ, въ которой я прозябалъ. Я сравнилъ мысленно всякое встрѣчаемое мною молодое, женское личико своихъ единовѣрокъ съ ангельскимъ, чистымъ, умнымъ и добрымъ личикомъ моей Оли, и не находилъ никакой параллели. Молоденькія евреечки скорѣе охлаждали, чѣмъ воспламеняли мое воображеніе. При видѣ этихъ женскихъ овечекъ, безъязыкихъ, робкихъ, забитыхъ и часто далеко неизящныхъ, несмотря на ихъ красоту, я отворачивался и совершенно успокоивался.
Учитель мой придумывалъ уже серьёзныя мѣры, какъ меня, дармоѣда, спихнуть съ рукъ. Мое положеніе въ его домѣ было невыносимое; мнѣ попрекали каждымъ кускомъ хлѣба, каждымъ глоткомъ воды. Со мною вовсе уже не занимались; я былъ предоставленъ самому себѣ, шлялся цѣлые дни до того, что праздность и свобода мнѣ надоѣли. Я чувствовалъ, что только теряю время. Мои женатые товарищи безпрестанно смѣялись надо мною, и прозвали меня «бобылемъ, чумакомъ, батракомъ и мухобоемъ». Жизнь мнѣ опротивѣла; я не зналъ, что дѣлать съ собою и съ своимъ временемъ. Наконецъ, судьба сжалилась надо мною. Въ одинъ истинно прекрасный для меня день, явился какой-то балъ-агуле (извощикъ), который передалъ моему учителю письмо отъ родителей, и малую толику денегъ. Учитель прочелъ мнѣ вслухъ это письмо. Въ немъ сообщалось, что обстоятельства моихъ родителей внезапно измѣнились къ худшему, что они не въ состояніи за меня платить на будущее время, и что просятъ моего опекуна-учителя отпустить меня съ подателемъ письма, который обязался доставить меня домой. О деньгахъ же было сказано, что часть при этомъ высылается, а остальныя будутъ высланы съ благодарностью, не позже, какъ черезъ мѣсяцъ. Моему счастью не было границъ, я готовъ былъ броситься на шею балъ-агуле и облобызать его осмоленную рожу.
