Деревня отстояла въ десяти верстахъ отъ винокурни. Подводы наши, нагроможденныя до самаго верху, тронулись въ путь уже поздно вечеромъ. Я и сестра возсѣдали на какихъ-то кадушкахъ и боченкахъ; вечеръ былъ замѣчательно прекрасный. Хотя луны и не видно было на небосклонѣ, но за то миріады звѣздъ мерцали и блестѣли на немъ до того ярко, что ночь можно было скорѣе назвать свѣтлою, чѣмъ темною. Воздухъ былъ только болѣе, чѣмъ прохладенъ, такъ-какъ время приближалось уже къ осени. Сара, болѣзненная отъ природы, дрожала отъ вечерней прохлады и прижималась ко мнѣ. Я обнялъ ее одной рукою, а другою — вцѣпился за веревку, которою были увязаны различныя хозяйственныя вещи, и старался сохранить равновѣсіе на шаткомъ нашемъ сѣдалищѣ. Проселочная дорога, по которой плелся нашъ караванъ, была усѣяна холмами, ухабами и косогорами. Волы вяло и флегматично передвигали свои толстыя ноги; фурщики медленно шагали возлѣ возовъ, повременамъ поплевывая и вскрикивая «цобъ цабе! цобъ цобъ!» На одномъ изъ косогоровъ, возъ, на которомъ мы сидѣли, получилъ на ухабѣ такой сильной толчокъ и такъ нагнулся въ сторону, что я съ сестрою чуть не слетѣли. Я кое-какъ удержался, но вмѣстѣ съ тѣмъ почувствовалъ, что изъ-подъ меня что-то выдвинулось я скатилось. Въ то же время, я увидѣлъ небольшой боченокъ, стремившійся по косогору, куда-то внизъ.
— Иванъ, Иванъ, стой! Упалъ бочонокъ. Смотри, вонъ докатился. Лови! крикнулъ я фурщику.
— Самъ лови коли хошь, отвѣтилъ онъ грубо.
— Остановись, я самъ подниму его. Прру… Волы остановились. Я и сестра соскочили. Я бросился искать бочонка, но его уже нигдѣ не видать было. Между тѣмъ, остановился весь караванъ. Мужики обступили Ивана.
— Что такое случилось? Что такъ упало? Иванъ крестился, ничего не отвѣчая.
— Вѣдьма! прошепталъ онъ наконецъ, указавъ кнутомъ на какой-то предметъ, катившійся съ горы. Всѣ мужики сняли шапки и начали набожно креститься. Я былъ увѣренъ, что это катится именно тотъ самый бочонокъ, который выдвинулся изъ-подъ моего сидѣнья. Я пустился бѣжать за нимъ.
— Тю-тю, — дурню! куда тебе чортяка несё? задавитъ! назадъ! заорали мужики. Сара расплакалась, и кричала, чтобы я возвратился. Мы опять вскарабкались на наше сѣдалище. Обозъ тронулся. Мужики гурьбой шли возлѣ нашего воза. Дорога пошла ровнѣе. Между фурщиками завязался живой разговоръ на малороссійскомъ нарѣчіи, котораго придерживаться я не считаю нужнымъ.
— Что-жь, ты
— Кого? Вѣдьму-то?
— Ну да, вѣдьму.
— Еще бы!
— Да какъ же она показалась тебѣ?
— Да вѣдьмой и показалась.
— А какова она съ виду?
— Сказано вѣдьма, вѣдьма и есть.
— А хвостъ видѣлъ?
— Увидишь тутъ хвостъ, когда она не ходитъ почеловѣчески, а колесомъ кувыркается.
— Такъ оно, можетъ быть, и не вѣдьма?
— Да нѣшто я ослѣпъ? сказано вѣдьма!
— Спаси насъ Господи и помилуй!
Хохлацкая аргументація меня не убѣждала: я привыкъ уже сомнѣваться въ бредняхъ даже вполнѣ систематизированныхъ. Но бѣдная Сара дрожала отъ испуга и все болѣе и болѣе прижималась во мнѣ. Она инстинктивно чувствовала, что ея хилый братишка, относительно вѣдьмъ и прочихъ сверхъестественныхъ выдумокъ, гораздо храбрѣе и сильнѣе всѣхъ этихъ грубыхъ колоссовъ, изъ которыхъ каждый могъ поспорить съ медвѣдемъ въ физической силѣ.
— А знаешь, Иване, кто это была?
— Кто?
— Авсинька Тупогузая, прости Господи!
— Надоть — она.
— Ну, и напакостила же она вдоволь! сколько коровъ и парней перепортила она на своемъ поганомъ вѣку!
— А Хайкѣ, шинкаркѣ на слободѣ, какъ искривила жидовскій ротъ, а?
— Ну, за это дай Богъ ей здоровье. Эта проклятая Хайка, хоть тресни въ долгъ не даетъ. И крестишься и божишься — не вѣритъ да и только! А человѣкъ съ похмѣлья, хотъ помирай.
— Сказано, жидовская душа!
— Да развѣ у нехристей бываетъ душа?
— Хоть поганенькая — а все же есть.
Я мысленно былъ благодаренъ мужикамъ за то, что они оставили въ моемъ распоряженіи хоть какую ни на есть душенку.
— А вѣдь Авсинька уже подохла, хлопцы!
— Ой ли?
— Право-слово, подохла. Холера задавила.
— Туда ей и дорога!
— Такъ она это, стало быть, послѣ смерти мандруетъ?
— Обыкновенно, послѣ смерти.
— То-то послушалась бы меня громада (общество), она бы теперь не шмыгала по бѣлу свѣту.
— А что?
— А вотъ что. Какъ только холера ее скрутила, она какъ будто примерла, но была еще теплехонька совсѣмъ. Наши парни схватили ее, да прямо въ яму, какъ бѣшеную собаку и бросили, только кой-какъ присылали землею. Ночью, мужики пришли въ кабакъ переполошенные и баютъ: шли это они мимо кладбища, и наткнулись на свѣжую яму. Одинъ изъ нихъ, возьми да и спроси «чья эта могила?» а въ отвѣтъ ему изъ самой могилы: «Охъ, охъ!» да такъ громко, какъ будто живой человѣкъ стонетъ. Мужики до смерти испугались. Хотѣли бѣжать, да ноги ни съ мѣста, какъ будто кто за пятки вцѣпился, а охи и ахи все громче да громче. Какъ вдругъ надоумило Степку Кавуна перекреститься и крякнуть: «Бѣги, ребята, тутъ Аксинька!» Степка бросился во всѣ лопатки, а за нимъ — и другіе мужики.
