Не спорю, по возвращении из Афганистана я не испытывал недостатка в обожании, но то была совсем другая вещь. Они говорили: «Вот героический Флэшмен, это отважный молодой лев, который крушил направо и налево черномазых и возродил честь старой Британии. Боже, какие у него баки!» Это было здорово, но вовсе не подразумевало, что я больше, нежели человек. Но когда ты королевская особа, с тобой обращаются словно с Богом. Ты начинаешь ощущать, что в корне отличаешься от прочего человечества — ты не ходишь, а плывешь над всеми, а толпа беснуется под тобой, пресмыкаясь.
Первый раз я вкусил это блюдо в утро отъезда из Тарленхайма, когда завтракал в обществе графа и человек сорока его приближенных — восторженных дворян и сентиментальных дам. После вчерашних упражнений с горничной и хорошо выспавшись за ночь, я был милостив ко всем и каждому — даже старому Тарленхайму, который вполне мог составить компанию лучшим занудам сент-джеймских клубов. Он заметил, что сегодня утром я выгляжу гораздо лучше — тщательности его допроса на предмет моих головных болей позавидовала бы даже Королевская Комиссия[146] — и поощряемый оказанным мной вниманием принялся рассказывать про то, какой чертовски скверный урожай собрали они в этом году. Похоже, немцам вряд ли стоило рассчитывать на картофель.[147] Кое-как я все это вытерпел, и вот, после бесчисленных поклонов, целований рук и железного лязга, производимого почетным караулом, мое высочество отбыло, и мы покатили в экипаже по направлению к штракенцской границе.
Денек стоял прекрасный: ясный, солнечный; снег, морозец, но при этом довольно тепло. Моя карета представляла собой роскошный экипаж, обтянутый зеленым шелком, на отличных рессорах, с датским королевским гербом на дверцах. Мне вдруг вспомнилось, что экипаж, в который однажды усадил меня Веллингтон, выглядел как обычный кэб, и дребезжал как тачка старьевщика. По бокам сейчас скакали кирасиры эскорта — весьма впечатляюще — а сзади тянулся длинный хвост из различных повозок. Я развалился на сиденье и закурил чируту, а Детчард тем временем уверял меня, что все идет хорошо, и оснований беспокоится нет — излишние старания, ибо мной уже овладело чувство восторженной самоуверенности. Тут мы как раз въехали в первую из деревушек, и снова начались торжества.
Всю дорогу, даже в отдельно стоящих домах, нас встречали улыбающиеся лица и развевающиеся платочки: помещики и крестьяне, селянки и пахари, дети — все размахивают красно-белыми датскими флагами и причудливыми, похожими на чертополох эмблемами, представлявшими собой герб Гольштейна.[148] Рабочие в своих блузах, верховые чиновники — вся сельская округа, казалось, собралась на штракенцской дороге, чтобы поглазеть на проезд моего королевского высочества. Я излучал улыбки и приветственно водил рукой по сторонам, они же вопили и махали мне в ответ как одержимые. Это было как в прекрасном сне, и я наслаждался им по полной; но потом Детчард сухо заметил, что это пока только гольштейнцы, и мне стоит приберечь часть своей королевской энергии для штракенцев.
Настоящий цирк, разумеется, начался на границе. Нас ждала огромная толпа: знать в первых рядах, прочий же сброд орал и вытягивал шеи в порядочном отдалении. По указанию Детчарда я вышел из кареты, и крики стали еще громче, чем прежде: раздалось оглушительное троекратное «гав», которое является немецким аналогом «гип-гип-ура». Какой-то тощий седой старикан, прихрамывая, вышел вперед и принялся кланяться и целовать ручки, хриплым голосом поздравляя меня с прибытием.
— Маршал фон Зальдерн, коннетабль Штракенца, — прошептал Детчард, и я стиснул старому хрычу руку, а тот изливался в любезностях, настаивая, что это величайший день в истории Штракенца.
Я, в свою очередь, заверил его, что ни один гость не прибывал в Штракенц с таким удовольствием, и если их гостеприимство лишь предвестие будущего теплого приема, то я самый счастливый человек в целом свете, ну и тому подобное. В ответ они заорали и захлопали; потом начались представления, я провел смотр почетного караула из штракенцских гренадеров, и мы продолжили путь. Фон Зальдерн ехал в моей карете, чтобы знакомить меня с достопримечательностями, как то: поля, деревья и прочая — старикан оказался шустрым как кузнечик и трещал без умолку, что я принимал с королевским великодушием. Потом он покинул меня, предоставив мне махать рукой людям, выстроившимся вдоль дороги на всем ее протяжении, а издалека доносился ужасный грохот — это салютовали пушки. Мы въехали в предместья города Штракенц.
Народ был теперь повсюду: люди толпились на мостовой, выглядывали из окон, висели на оградах, и все вопи ли как сумасшедшие. Повсюду флаги, кокарды, бравурная музыка; тут впереди появились очертания огромной арки, и экипаж стал замедлять ход.
Гомон несколько поутих, и я заметил, что к карете приближается небольшая процессия из высокопоставленных лиц в мантиях и шапочках с плоским верхом. Возглавлял ее здоровяк, несущий что-то на подушечке.
