Улицы все также были заполнены людьми, когда я проделывал финальный отрезок пути, к дворцу — внушительной громаде на окраине города, с колоннами и балконами. На крыше развевался флаг Штракенца со львом, рядом с ним висело датское знамя. Народ толпился перед оградой, а пространство позади нее было заполнено шпалерами одетой в желтые мундиры гвардии герцогини — все в сияющих кирасах, с саблями наголо. Зазвенели фанфары, толпа заволновалась и заголосила, и я на скаку промчался по гравию к парадным ступеням дворца. Здесь я повернулся и помахал всем в последний раз, подивившись про себя, почему же так падки люди на все эти королевские глупости? И мы ничуть не лучше: у нас есть наш пузатый коротышка Тедди,[151] которого всем хочется видеть первым джентльменом Европы, рыцарем без страха и упрека, и в то же время все знают, что это всего-навсего старый развратник типа меня, при том лишенный моего таланта быть милым, когда требуется. Иначе как бы мне удалось оседлать Лили Лангтри[152] задолго до него?
Но это к слову; стоило мне войти во дворец, и все эти философские мечтания как рукой сняло, ибо я увидел герцогиню — женщину, с которой мне предстояло завтра идти под венец в кафедральном соборе Штракенца. В ее честь говорит тот факт, что если о разодетой толпе, собравшейся на мраморной лестнице и в роскошной зале, у меня сохранились лишь смутные воспоминания, то момент, когда я впервые увидел ее, до сих пор не померк в моей памяти. Вот я вижу ее: она стоит, стройная и изящная, на возвышении в дальнем конце залы, за ней виден затянутый в пурпур герцогский трон. Она смотрит, как я приближаюсь, придворные внезапно замолкают, и только эхо моих шагов звучно раскатывается в тишине.
Это был один из моментов, когда во мне начинала биться мысль: это же все обман, это не правда! Вот он — никакой не принц Карл-Густав из древнего королевского дома Ольденбурга, а подлый интриган Флэшмен из безродного и безвестного дома Флэшменов, — вот он идет к своей благородной невесте. Господи, я вовремя спохватился и вспомнил, чему меня учили, и, возможно, только эта мысль помешала мне принять тот развязный и похотливый вид, который я принимаю обычно в обществе красивых женщин.
А она была красива — намного красивее, чем на портрете. Ей было не больше двадцати, но она уже приобрела строгую, тяжелую стать, свойственную исключительно женщинам Севера, с их правильными, крупными чертами лица, словно высеченными из мрамора. Ее фигура, облаченная в белоснежное платье со шлейфом, была, возможно, несколько обделена по части полноты, в силу чего немного походила на мальчишескую, но все нужное было при ней и в великолепном порядке. Голову ее увенчивала небольшая серебряная диадема, переливающаяся самоцветами, а собранные в пучок блестящие русые волосы прикрывала украшенная бриллиантами сеточка. От одного вида Ирмы: бледной, нетронутой и прекрасной — меня бросило в дрожь. Она почти пугала меня.
И взгляд, которым герцогиня меня оделила, тоже не принес облегчения: серые глаза смотрели холодно и строго, и я подумал: такой заносчивой и высокомерной особы мне еще не доводилось встречать. Как бы ни относилась она к идее замужества, первое ее впечатление обо мне вряд ли было благоприятным — я чувствовал, что взгляд ее скользит по моей лоснящейся лысине, и думал сердито: эх, где же мои шикарные локоны и баки! Поданная мне для поцелуя рука была бледна и холодна, как кладбищенский туман, и почти так же дружелюбна. Я принял ее, пробормотав что-то про радость, почет и глубокое сердечное удовольствие, и почувствовал, как ее ладонь немного затрепетала прежде чем покинула мою.
И вот мы стоим вместе на помосте; я думаю, что же еще сказать, и тут кто-то в толпе захлопал, и вся эта масса двинулась к нам, в надежде, как могу предположить, получше раз глядеть молодую пару, и все светились от радости и хлопали как сумасшедшие. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь и киваю в ответ, зато ее светлость стоит невозмутимо, без тени улыбки принимая все как должное, скорее даже как обузу.
Ладно, думаю, ухаживание будет еще то. Тут к нам поднимается какой-то старикан в сюртуке с орденами, и поднимает руку, призывая толпу замолчать. Как оказалось, это был верховный министр, Шверин; он произнес короткую пламенную речь, в которую ухитрился втиснуть: сердечные поздравления с прибытием — мне, ноту преданности — герцогине (которая, как мне пришлось выяснить, была вовсе не в восторге), патетический гимн — Штракенцу вкупе с Датской державой, а совет держаться на расстоянии и не загораживать дверь в буфет, пока не пройдут принц и ее светлость — придворным.
