— Ключи от города, — прохрипел фон Зальдерн. — Для верноподданого вручения вашему высочеству.
Не долго думая, я открываю дверцу и выпрыгиваю; как я потом понял, этот поступок был неожиданным, но, как оказалось, удачным. Толпа при виде меня взревела, оркестр снова загремел, и маленький бургомистр, взяв ключи — здоровенные тяжелые штуковины на громадных размеров кольце — и попросил меня принять их в знак верности и любви жителей города.
— Вашего города, принц, — пропищал он. — И вашего дома!
Мне хватило ума сказать, что я до глубины души тронут оказанной мне великой честью, и вернуть ему ключи обратно. И будучи несколько возбужден, я счел уместным стащить через голову перевязь со шпагой и вручить ему оружие, заявив, что оно будет всегда готово защищать честь и независимость Штракенца, и так далее в этом роде.
Я и понятия не имел, но эта короткая речь имела огромные политические последствия. Продатские штракенцы изрядно переживали из-за немецкой угрозы их независимости, в то время как штракенцы пронемецкие спали и видели, как бы улизнуть из-под датского суверенитета. Так или иначе, крик одобрения, которым встретили этот спич, был просто оглушительным. Маленький бургомистр весь раскраснелся от избытка чувств, и со Тезами на глазах протянул мне шпагу обратно, величая меня борцом за свободу Штракенца. Не знаю, к какой партии принадлежал он, но это, похоже, не имело значения: уверен, затяни я тогда «Лудить, паять!», прием был бы не менее горячим.
Меня пригласили войти в город, и мне показалось хорошей идеей въехать в него верхом, а не в экипаже. Идея вызвала радость и суматоху: зазвучали приказы, забегали офицеры, и вот один кавалерист подвел ко мне превосходного вороного мерина, каждая линия которого говорила о скорости, и я оседлал его при всеобщем ликовании. Должен признаться, вид у меня был бесподобный: я был в голубом, с синей лентой ордена Слона через плечо (кстати сказать, я в последние годы надевал его во время официальных церемоний в Лондоне, чем повергал в оторопь датское посольство, недоумевавшее, каким образом я его заполучил. Я же адресовал их к отставному канцлеру Бисмарку). Мундир сидел на моей статной фигуре превосходно, и благодаря тому, что моя лысая башка была скрыта под шлемом с плюмажем а-ля «оловяннобрюхие», я не сомневался, что выгляжу достаточно браво.[149]
Оркестр гремел, толпа кричала, я же, миновав ворота, въехал в Штракенц. С балконов сыпались цветы, девушки слали воздушные поцелуи, выстроившиеся вдоль улиц войска силились сдержать натиск толпы, а я махал рукой, кивал своей венценосной головой вправо и влево и улыбался своим будущим верноподданным.
— Да, наездник он хоть куда, — воскликнул кто-то, а остряк из народа подхватил: — Ну, герцогиня Ирма скоро это выяснит, — и все рассмеялись.
Уверен, что при всем этом оживлении и радости, были в толпе люди, стоявшие молча, а то и вообще враждебно настроенные. Это, без сомнения, были немцы, вовсе не расположенные видеть сближение своего государства с Данией. Но при всем том, таких было меньшинство, в основном меня встречали цветами и веселым смехом, сам же Прекрасный Принц дарил очаровательным девушкам улыбки и излучал радушие.
Возможно, по причине того, что я был так доволен собой, меня совсем не вдохновляло посещение ратуши. Должен заметить, что Штракенц не слишком велик, едва ли больше наших рыночных городов, хотя в нем есть собор и герцогский дворец с определенной претензией на величие. Если уж на то пошло, само герцогство имеет лишь тридцать миль в длину, да с дюжину в ширину, съежившись до таких размеров за прошедшие века из некогда значительной провинции. Зато национализм, как немецкий, так и датский, цветет там пышным цветом, а так же непоколебимая приверженность традициям, включая верность своему герцогскому дому. Предстоящее бракосочетание окрылило датскую партию, и именно ее гостеприимство распахивало мне свои объятия.
В ратуше нас ожидала еще более щедрая порция высокопоставленных лиц, поклонов и расшаркиваний. Мне вручили инкрустированную гербом города шкатулку и предложили подписать приказ о тюремной амнистии — здесь, как и повсюду, было в обычае в ознаменование крупных событий выпускать на волю хулиганов и прочую шваль. Каким образом это должно внести вклад в дело общего веселья, я не очень хорошо себе представляю; более того, хотя мне довелось посидеть в половине каталажек между Либби-Призон и Ботани-Бей, меня никто просто так оттуда не выпускал.[150] Я против амнистий в принципе, но мне не оставалось ничего иного, кроме как подписать приказ. И только взяв в руку перо, я, с подкатившим к горлу комом, обнаружил единственную вещь, которую упустили мои инструкторы, — они не научили Меня подделывать подпись Карла-Густава. Мне даже не Известно, как выглядит его почерк. Возможно, мне стоило поставить свою собственную закорючку, и никто ничего и не заметил бы, но в тот миг я не решился на такой риск.
