Прошел казалось год, пока я сидя за большим столом бургомистра и, сжимая перо в руке, глядел на разложенный передо мной длинный свиток пергамента; толпа пялилась в предвкушении, а маленький чиновник ждал своего момента, чтобы присыпать мою подпись песком. Тут наконец моя врожденная изворотливость вернулась ко мне: я отложил перо и весомо заявил: прежде чем подписывать такой документ — воистину весьма серьезный — мне необходимо проконсультироваться с судебными властями, дабы удостовериться, что ни один злоумышленник, способный представлять опасность обществу, не окажется на свободе благодаря данной амнистии. Это может подождать день или два, заявил я решительно, и добавил, что способен найти лучший способ отметить свое счастливое прибытие в город.
Старый ханжа Арнольд, мой школьный учитель, расцеловал бы меня за каждое из произнесенных слов, но вокруг стола послышался недовольный гомон, хотя кое-кто из подхалимов одобрительно закивал, бормоча что-то насчет мудрости принца. Маленький бургомистр едва не рыдал, но вынужден был согласиться, что мои желания должны выполняться беспрекословно.
Зато следующий акт комедии вызвал бурные крики одобрения: ко мне подвели маленького мальчика, несущего персик, выращенный специально для меня в оранжерее здешнего приюта. Я сказал подвели, поскольку мальчишка так хромал, что передвигался только при помощи костылей; эта картина вызвала вздохи и сочувственные стоны со стороны присутствующих дам. Я не великий мастак по части обращения с детьми и обычно отношусь к ним как надоедливым, шумным, неуемным маленьким обжорам, но в данном случае стоило побыть жутко милым. Так что вместо того, чтобы просто принять подарок, я стал изощрять свой ум в поисках трогательного жеста. Я подхватил мальчика — он был легким как пушинка — усадил его на стол и заговорил с ним, настаивая, что мы должны съесть этот персик вместе. Он и смеялся и плакал, а когда я ради жеста похлопал его по голове, он схватил мою руку и поцеловал. Женщины к тому моменту уже захлюпали, а мужчины приняли благородный и сочувственный вид. Я же почувствовал приступ стыда и чувствую его до сих пор. Я упоминаю об этом, ибо то был единственный в жизни раз, когда мне стало стыдно, и до сих не могу понять почему.
Так или иначе, я вышел из ратуши в прескверном расположении духа, и когда услышал, что следующим пунктом программы будет посещение местной академии, едва не заявил, что с меня на сегодня хватит этих чертовых детишек. Но я, конечно, промолчал, и профессор повел меня осматривать школу. Предварительно тот произнес в мой адрес хвалебную речь на греческом, а потом приказал лучшим своим ученикам перевести ее ради моего развлечения. Эти неискушенные ослы считают, что так можно развеселить особ королевской крови!
Естественно, эти лучшие ученики представляли собой обычных бледных доходяг, которых во всех школах держат для подобных случаев. Праведные и отважные маленькие мерзавцы, которых мне так нравилось мучить в свои лучшие годы. Не сомневаюсь, Том Браун мог бы собрать из них футбольную команду и научил бы кричать «Играем на совесть!» и говорить только правду, чтобы всем тошно стало. Так что я решил немного поразвлечься и стал оглядывать задние ряды школьников в поисках здешнего Флэшмена. Ага, вот и он: здоровый, угрюмый Увалень, грызущий ногти и посмеивающийся про себя.
— А вот подходящий парень, профессор, — говорю я. — Давайте-ка послушаем его перевод.
Волей-неволей им пришлось вызвать детину, побледневшего при этом как смерть. Разумеется, он стал пускать пузыри, мычать и пучить глаза в ожидании подсказки; пай-мальчики хихикали и толкали друг друга локтями, а профессор мрачнел и хмурился все сильнее с каждой минутой.
— Займите свое место, сударь, — буркнул он. Потом повернулся ко мне. — Он исправится, ваше высочество, уверяю вас.
— Вот так тип, а, профессор? — качаю я головой. — Подвел так подвел.
И в наилучшем расположении духа покидаю академию.
Вечером в школе будет жестокая порка, или я сильно ошибаюсь. Бальзам на душу маленьким зубрилам, что и говорить, но не сомневаюсь, мой аналог не замедлит, в свою очередь, на них отыграться.
