Оставалось только скрепя сердце покориться и настроиться пережить эти ужасные месяцы, успокаивая себя тем, что шанс сбежать представится по весне. Размышляя о том, какое уютное гнездышко покинул я, сбежав от Сьюзи в Санта-Фе и какое жуткое стечение обстоятельств привело меня к Галлантину и этому кошмару, я готов был заплакать. Но в конечном счете, я остался жив и здоров, да и переделку не сравнить с мадагаскарской, а ведь и из нее мне в конечном итоге удалось выбраться. Как и в тот раз, мне приходилось убеждать себя, что существует и иной мир помимо скопища примитивных хижин и первобытных дикарей, мир, в котором есть Элспет, белые лица, кровати, дома, чистое белье, нормальная еда и напитки, цивильные шлюхи. Оставалось ждать и смотреть в оба, поддерживая араба в форме, и когда наступит удобный момент, пришпорить коня, пожелав последней миссис Флэшмен и ее очаровательным родственникам всего наилучшего.
Чем больше я наблюдал за последними в течение той зимы, тем меньше они мне нравились. Если на основании упомянутых выше теплых выражений вы пришли вдруг к выводу, что женитьба и родство сделали меня «мягким» по отношению к апачам, вы ошибаетесь. Волей-неволей, я свел довольно близкое знакомство с Мангас Колорадо и почти подружился с Раззявой; Сонсе-аррей же оказалась приятной и неутомимой подругой по любовным играм. Но они были чудовищами, все без исключения, в том числе моя милая женушка. Она могла быть любящей и пленительной, с ее милыми манерами, беглым испанским и некоторыми цивилизованными привычками (например, регулярно мыться), унаследованными от несчастной своей матери, но душа у нее была такой же черной, как у остальных апачей. Никогда не забуду ту ночь, когда она, нежно прижавшись ко мне, рассказывала индейские предания вроде легенды про «Мальчика, Который Не Мог Ходить На Запад». Жестокая расплата, настигшая этого подонка в конце, навела ее на мысль о тех членах шайки Галлантина, что попали к апачам в плен. Их насчитывалось пятнадцать, и дамы из кружка кройки и шитья племени мимбреньо устроили между собой соревнование, кому удастся дольше продержать свою жертву живой под пытками. Подопечные остальных женщин – с гордостью сообщила мне Сонсе-аррей – выдержали всего по нескольку часов, зато ее Иларио мучился от невыносимой боли целых двое суток. Мирно позевывая, она описывала все ужасные детали, а я лежал и обливался холодным потом. Будучи знаком с Нариман, доброй королевой Ранавалуной и амазонками Гезо, я не питал иллюзий по поводу неспособности представительниц прекрасного пола терзать беззащитную мужскую плоть. Но ведь передо мной была милая девочка шестнадцати лет, на которой я женился и с коей наслаждался утехами в лесах, подобно Филлис и Коридону![1071] Должен сказать, той ночью я не проявил особого рвения.
Но это было лишь еще одно подтверждение тому, что мне уже было известно и что еще предстояло узнать об апачах в ту зиму – они воистину любят жестокость, причем саму по себе. Эти люди – живое опровержение старой басни (в моем случае, впрочем, совершенно истинной), что негодяи, испытывающие наслаждение, причиняя боль, сами отчаянные трусы. Поскольку главной их добродетелью – по мнению большинства, во всяком случае, – является храбрость. Никогда не увидите вы напуганного апача. Это их и сгубило: в отличие от прочих племен, апачи никак не могли остановиться. Мой приятель Раззява воевал с конными солдатами до тех пор, пока от его народа не осталась всего жалкая горстка, которую загнали в резервацию. И надо сказать, американцы проявили к апачам большую милость, нежели они сами оказывали своим врагам. Если бы с апачами расправились по апачским законам, то истребили бы всех до единого.
А еще апачи умели сражаться лучше, чем племена прерий. Будь их больше, они до сих пор владели бы Аризоной, поскольку за вычетом афганцев никогда не встречал я лучших солдат для партизанской войны. С детского возраста их обучали премудростям лесных засад, ловушек и нападений исподтишка – эти виды войны им нравились больше, нежели открытое сражение. В ту зиму в горах Хила мне доводилось наблюдать ребятишек лет шести-семи, которые бегали вверх и вниз по горам, часами лежали не шевелясь, ночевали полуголыми в снегу, выслеживали друг друга в кустарнике, угоняли лошадей, постоянно упражнялись с дубинкой, ножом, топором, копьем, пращой и луком. С оружием они были хороши, слов нет, но предел всему – это их искусство буквально растворяться в воздухе.
