Во время обеда нам пришлось прерваться, так как на борт прибыли Либби Кастер и гарнизонные жены. Либби, разумеется, было известно, что я здесь по делам, но, увидев, какие формы имеет это «дело», она громко присвистнула. Позднее я выяснил, что Либби пыталась уговорить капитана отвезти ее вверх по реке, дабы она могла встретиться со своим супругом, когда «Дальний Запад» доставит припасы в лагерь на Йеллоустоне. Но Марш отказал под предлогом, что пароход находится в распоряжении армии и не берет пассажиров. «А как же эта женщина, Кэнди?» – спрашивает тогда Либби, на что Марш заявляет, что это совсем другое дело: насчет нее у него есть прямое распоряжение владельцев. Так что бедняжка Либби сошла на берег в полном расстройстве, подчеркнуто холодно распрощавшись со мной.
Что вызвало у меня интерес, так это авторитет, которым, безусловно, обладала эта «мадам Кэнди». Я потихоньку расспросил Марша. По мнению капитана, президент представляла собой важную шишку в мире коммерции и была в очень хороших отношениях по крайней мере с одним из его директоров. Насколько близкие это отношения, добавлял он сухо, не ему судить.
Вверх по реке мы отправились наутро после одной из самых огорчительных ночей в моей жизни. Весь день моя очаровательная компаньонка держала меня на расстоянии, и к моменту отхода ко сну я достиг температуры, близкой к точке кипения. Но вот незадача: погрузка припасов на «Дальний Запад» продолжалась всю ночь, а это означало, что наше отделение салона было оккупировано армейскими чиновниками и прочим сбродом. Поскольку двери кают выходили в салон, не представлялось ни малейшей возможности юркнуть к соседке. Я лежал, скребыхая зубами и слушая стук перегружаемых тюков и перебранку носильщиков, и размышляя о том, что в каких-то трех футах за стеной находится никем не востребованное роскошное тело. Наутро она снова была вся с этой треклятой буквы «Б», и мы целый день проторчали на палубе пыхтящего против течения «Дальнего Запада». Она указывала на интересующие нас участки прерии и мы определяли их местоположение на карте. Но зато теперь пароход был полностью в нашем распоряжении – Марш с помощниками размещался на корме, как и единственный кроме нас пассажир, молодой журналист, ехавший освещать военную кампанию.
Весь день я послушно не распускал рук – не без усилия, признаюсь, поскольку трудно было удержатся в момент, когда мы вместе склонялись над картой и все это роскошество оказывалось в такой соблазнительной доступности. Это почти заставляло меня забыть о риске поплатиться пальцем. Я знал, что ей тоже приходится нелегко – это было видно по ее прерывистому дыханию и манере класть руку на бедро. «Вот и прекрасно, – думаю, – пусть похотливая кошелка потомится». Но все же я был захвачен врасплох, когда миссис Кэнди с треском захлопнула блокнот, бросила взгляд на маленькие золотые часики, пришпиленные к платью и объявила:
– Шесть часов. Ага. На сегодня достаточно.
Я беззаботно заметил, что до обеда еще добрый час. Она стояла, разминая в руке сигарету. На ней был малиновый наряд с бархатной наглазной повязкой. Дыхание ее сделалось немного неровным, а гортанный голос произнес:
– Я не голодна. А вы?
– Марш и прочие сочтут странным, если мы не явимся.
– Кого заботит, что они подумают – это только прислуга, – бросает она. – Оу-кей… В моей каюте или в вашей?
Мне приходилось в своей жизни получать скромные предложения, но, будучи, как всегда, галантным, я предоставил право выбора ей.
– Ваша, – говорит она и подает руку. Принимая ее, я положил палец на пульс – пациент находится в удовлетворительной стадии возбуждения. Я поинтересовался, не желает ли она сменить костюм на нечто менее формальное, но Кэнди облизнула полные губы и издала бурный вздох.
– Нет, – отвечает. – Мне хочется наблюдать за вами, пока вы будете смотреть за тем, как я раздеваюсь.
Надо сказать, делала она это искусно, потратив не менее получаса. Медленно стягивая кружево и расстегивая пуговицы, она не на миг не отрывала взгляда от моего завороженного лица. И ни разу не сбилась и не потеряла самообладания, хотя я понимал, насколько нарастает ее внутренний трепет по мере этой хитроумно устроенной задержки.
– Вам доводилось проделывать такое прежде? – непроизвольно вырвалось у меня.
– Ага.
– Скажите, миссис Кэнди: вы улыбаетесь когда-нибудь?
На несколько секунд она повернулась к зеркалу, поправляя повязку на глазу, представлявшую в данный момент единственный предмет ее одежды, потом обратилась ко мне.
– Не вижу ничего смешного, – отвечает Кэнди, и я не беру на себя смелость описать впечатление, которое производила она, стоя во весь свой царственный рост, одна рука на невероятно тонкой талии, другая свободно свисает вдоль. Я пожирал ее глазами добрую минуту. Мне доводилось видеть красоту, но это был предел совершенства, и вставая, я ощутил, что воротник вдруг стал мне как-то тесен. Она тем временем усаживается на стул, скрещивает ноги, закуривает, выпускает струйку дыма и наклоняется, опершись локтем на туалетный столик.
– Оу-кей, – говорит. – Теперь ваша очередь.
