Много лет прошло, и я ехал в потном салоне автобуса с засаленными окнами, наконец, повидать своего друга. Первый вдох свободы всегда труден, как смертельно скучен первый поход в кинотеатр. Когда Стю привел меня на мой первый киносеанс, меня тошнило и чуть не вырвало, меня снедал звук тормозящего кинопроектора. Свет неприятно собирал пыль с красных кресел и черной глухой ткани по бокам. Мы заплатили по пять центов и взяли по три батончика «Сластены Мэри» и уселись на заднем ряду. Тогда я ещё не знал, что сзади садятся подростки, планирующие заняться петтингом. От двух бабищ, сидевших через сидение от меня, разило половой смазкой, смердело возбужденной пиздой, одной вселенской выгребной ямой, черной дырой, из которой выходят поколения роботов-насильников, посудомойщиков, землероев и клерков. Они зарабатывают на жизнь как хотят. Я зарабатываю так, как хочу я. Единственное, что нас связывает – это дыра, из которой мы появились и которая поглотит любого восставшего. Дыра поглотит чемодан, набитый долларами, и даже не чихнет. Глубочайшее в мире отверстие, поглощающее людей, их деньги, квартиры и всю домашнюю утварь за один присест. Там хватит места разместить легион крестоносцев, лабиринт Фавна и арену гладиаторов. Древние греки прятали деньги под подушку, когда ждали Санту. Они наряжали дешевые деревья мишурой и высохшей овечьей кожей. Египтяне не имели склонности убивать животных, они погребали свои мысли заживо. Каждый экономит как может, так же как природа экономит свои ресурсы, производя на свет дегенератов или умалишенных маньяков убийц. Нет ничего святого, нет запрещающего. Как нет ипотеки у того, кто живет по воровским законам. Как нет конца в том, что не следует начинать. Нет радости, есть только выбор радости. Нет ужаса, есть только беспредельный страх, который распространяется по каждой клеточке мозга. После того как мы со Стю прокатились по старым кабакам и злачным местам в городе, он спросил, стоит ли ещё в гараже наш фордик?
Я жил в каком-то отчужденном мире, в котором находил свежесть, грезящуюся мне по ночам. Не сомкнув глаз, я подолгу разглядывал занавески, которые выглядели каждый раз по-разному. Неведомая сила поддерживала в них жизнь. И они взлетали. Пока не упал первый снег, на гнилые листья. В саду вырыли ямы земляные крысы. Жуткие ливни. Красное свечение исходит с запада. Курс держим на северо-восток. Умытый геморроем воспетый осенью в лучах июльского солнца. Играл на лицах пожарных серый дым, слиток неба мерещился тварям, поджидавшим в подворотне жертву.
– Военная мощь для великой победы. Саботируй всё!
В город нагрянул цирк шапито, и парни в черных плащах рыщут ночью при полной луне в поисках кровавых подтеков в лужах на черном асфальте. Кроваво-красный сок, размазанный по стене. Надпись «хуй» на обложке. Я выпадаю из реальности? Да, отвечает мне чей-то голос с потолка. Я лежу под светом торшера, и плывущие ночные тени кажутся мне людскими силуэтами. Притаившийся за занавесками ждёт; выйти через черный ход. Гейзер из канализационного люка. Такси. Вывески порносалонов, наркопритонов и борделей. Коридорный мальчишка получил чаевых на три рубля больше. Жди беды. За то, что слишком много видел он. Остался молчать с перерезанным горлом утром в понедельник.
Стю как-то проболтался, что в детстве отец оставил на пианино, за которым ему следовало заниматься по четыре часа в день, книгу с фотографиями пораженных болезнью гениталий. Процесс гниения так въелся ему в мозг, что Стю вынужден был испытывать отвращение к половому акту ещё долгие годы. Любимый в нашем обществе минет Стю мог наблюдать лишь через пыльный монитор своего ноутбука, за которым он денно и нощно мастурбировал как заведенный. В те дни мы ещё работали вместе в компании по транскрибации. В потном офисе не было места, чтобы нормально обсудить насущные проблемы, «бормотание» очередного бестселлера внедрялось в подсознание через наушники, которые снимать запрещалось, а ещё это раздражающее до печенок постукивание клавиш печатных машинок… И даже если кому-то приспичит встать и прогуляться до сортира, то и там его настигнет «бормотание» и «клацанье». Бормотание и клацанье настолько глубоко проникали под кожу, что, как воздух, срочно требовалось ухватить ход своих собственных мыслей. Платили немногим немало по сорок тысяч тако в неделю, и это вроде как сглаживало, пусть и ненадолго, первое отвратное впечатление от этой работы.
И вот, захожу я в сортир,… а как можно не любить старомодные мужские сортиры: цитрусовый запах дисков-освежителей в длинном фарфоровом писсуаре, кабинки с деревянными дверями, отделенные друг от друга холодным мрамором; тонкие раковины на кривом монолите обнаженных труб; заляпанные зеркала над металлическими полочками; за всеми голосами – едва различимая непрерывная капель, раздутая эхом мокрого фарфора и холодного кафельного пола, мозаика на котором вблизи почти похожа на исламский орнамент…
