проскальзываю, по-шпионски пробравшись мимо мисс Гнильсон, и передо мной всплывает статуя Стю. Тот стоит, облокотившись на подоконник, и закуривает очередную сигарету.
– Не знаю, ман, что делать даже.
Стю судорожно, как он умеет, порылся в карманах, где собственно и наскреб немного мелочи. В этот момент в сортир залетает, словно черт принёс, Большой Стэн и говорит:
– Я тут знаете что подумал, ребят, может, послать кого-нибудь за пивом?
Сначала я подумал, что он станет снова промывать нам мозги, что мы, мол, хуи пинать сюда пришли, и целыми днями только и курим дурь по толчкам. Но в этот раз он оказался более благоразумным боссом и даже глазом не моргнул. Мозги у него временами напрочь съезжали, так что он переставал слышать ход своих мыслей. Его остро интересовал вопрос интимных зон случайных прохожих по дороге на работу, проблемы пищеварительного тракта, на которые он постоянно жаловался, явно испытывая от этого по-настоящему райское удовольствие.
Одной из излюбленных тем была дрочка его сына-подростка, которого Стэн не видел тринадцать лет. Юнец без передыху мастурбировал как заведенный день и ночь напролёт. Учительница по английской литературе позвонила вчера Стэну:
– Она мне, значит, говорит: «Милый, когда мы уже пойдем с тобой на премьеру нового голливудского говна, которое показывают в «Алкоте»? А я ей: «Ну что, крошка, хочешь пизденку свою размять, так приезжай!»
– Каким образом эта недоебанная пизда относится к подростковой дрочке твоего сынка, скажешь ты на милость или нет? – Стю приходилось постоянно корректировать полет мысли Стэна, иначе тот мог так глубоко погрузиться в подробности, что основное повествование скрывалось под толстенным слоем пыли или погружалось на дно Тихо-ледовитого океана.
Я не раз задумывался о том, что не будь Стэн таким занудой, то вполне мог бы вести собственную колонку в ридерсдайджест или же даже выпускать собственный журнал про натурализм. «Я не раз представлял, как бы это получилось у тебя, написать роман, – говорил я Стэну, – и уверен, – говорил, – получилось бы очень задорное порево».
Это была бы история в декорациях спагетти-вестерна с отголоском Фрэнка Синатры. Его герои ходили бы в шляпах, с револьверами вместо членов, тыкали бы каждого встречного прохожего со словами: «хрен ли ты тут делаешь, вали нахрен говнюк», фильм по его роману был бы снят на черно-белую пленку в стенах ночного Чикаго, усыпанного гильзами от пулемета, Томпсоном и падшими ангелами с грязными лицами.
Когда я покинул офис, на улице уже светало. Из ворот выносили еще одного жмура. Патологоанатом, с синим, свисающим как у индюка подбородком, сверял часы.
– В этом городе все как-то не так стало, – обратился ко мне гробовщик в помятой шляпе.
Мускулы на его лице напряглись.
Гробовщик стёр пот со лба и принялся дальше за работу.
По тропинке стелились женские пеньюары и мужские рубашки, шапки и теннисные бейсболки. В высокой траве шумел перевернутый пикап. Колеса всё ещё крутились. В воздухе витала стая мух с налитыми кровью глазищами. И вот я оказался в кошмаре, который снился мне прошлой ночью. Мысль-проскочила-снаряд – и стало абсолютно понятно, что сейчас в траве под самым деревом, облепленным стаей стервятников, я обнаружу разувеченный в месиво труп. Капли крови на его щеках успели засохнуть и превратились в продолговатый синяк. Все происходило на самом деле.
– Это заколка Бобби. – Девчушка качалась, как качается водоросль, под высохшей секвойей. – Я не могу найти кошелёк. Мама меня убьёт, там были все мои кредитки. Он был у меня в сумочке, а теперь его там нет!
– Вас срочно нужно доставить в госпиталь, – поделился я будто сам с собой своими тревожными наблюдениями.
– Но там были все кредитки! Он был вот здесь, а теперь его там нет, она меня со свету сживёт, пропало! всё пропало! – ненашутку садясь на измену.
А её не так-то просто будет переубедить. Пробитая, будто изрешеченная из пулемета, голова спадала с плеч и держалась лишь отчасти, покачиваясь из стороны в сторону, как маятник, от дуновений ветра. Она зальёт всю машину кровью, подумал я. Я попытался поднять её, но она резко отскочила в сторону и спряталась за деревом.
– Оставь меня! – прошипела она сквозь кровоточащие десны, словно взбешенная зверушка, и побежала к перевернутому пикапу.
Тут её осенило:
– Чёрт! У меня почему-то все волосы липкие… – запустив пальцы в сбившиеся в комок волосы, она нащупала, видимо, по-настоящему нихреновую дырку. – У меня все волосы липкие, – проговорила чуть дыша, обращаясь к кому-то, будто лежит с этим кем-то на соседней подушке. Тихо и остроумно.
– Вы должны поехать со мной. Дело дрянь, по-другому не скажешь.
– Роберт! Роберт! Я должна найти кошелёк! Там были все мои кредитки! – Последний приступ паники обрушился по поводу всё того же кошелька, который она до сих пор не могла найти. – Ничего не говорите об этом маме…
– Об этом не беспокойтесь.
Я успел подхватить её прямо у самой земли, и вместе с ней рухнул на колени, крепко сжимая её в своих объятиях.
