Стелла, позвал я, тихонько поднимаясь по лестнице, ты в приличном виде? Я? Стелла стояла спиной ко мне перед зеркалом, наводила марафет и поглаживала изредка свою киску. Когда же она увидела, что вошел я, у неё там что-то так зачесалось. Я хочу, чтобы ты сейчас же собирала вещички… мы сваливаем! Она будто бы и не обратила на мои слова никакого внимания; стоит и поглаживает свою пизденку, поглядывая на меня через зеркало. Точнее ты сваливаешь. Правда? Да, говорю, это так. Ты со мной так не сделаешь… лишь проговорила она, отдаваясь моему страстному поцелую. Ещё как сделаю, приговаривал я, пока она стонала, а я тужился изо всех сил, чтобы кончить. Кишка тонка, приговаривала она. Кишка, бля, у тебя слишком тонка. Словно в кошмарном сне, я схватил пульт от телевизора и ударил её по голове. Не ожидав подобного развития событий, она вскочила, словно гиена, и впала в позу, готовая в любой момент на меня наброситься. Мне пришлось действовать быстро и наугад. Пульт от телевизора, который я сжимал всё это время с яростной силой, отрикошетив от стены, распался на микромолекулы и взмыл в воздух. Так что я уже не мог его контролировать.
− Скучный мир, что в нем хорошего? Колян всегда был из тех самых защитников мирских благ. Он считал, что этот мир стоит того чтобы в нем жить, жить по-настоящему, без оглядки на будущее и прошлое, проходящее и постоянное, без оглядки на себя и других… моему удивлению не было бы предела, если бы Колян, как ни в чём ни бывало, затянул старую песню «о том, о сем»… или же присел на карачки на коповском мандраже и стал обнюхивать меня с ног до головы… Теперь он лежал мертвым грузом там – в ванне, до краёв затопленной собачьим жиром. Типичное самоубийство, задвинутое под несчастный случай, − любимое лакомство копов, которые уже на подходе. Я перекрыл воду и слил остатки в канализацию вместе с электробритвой, которая будто бы растаяла от напряжения. Его труп очень скоро начнёт разлагаться, подумалось мне. Пойду, поищу его парадный костюм.
*******
Это же надо было так облажаться! Не заметив того, я оказался в лужице блевотины. Сорок новеньких блестящих лавочек, не изгаженных и даже уже успевших высохнуть после дождя. Даже смешно! А я-то решил, что мне начало везти по-крупному. Я был уверен в том, что ухватил удачу за хвост, что я на чертовом гребне волны, я был уверен в том, что всё, что я делаю или сделаю, − божественный промысел. Я был уверен в том, что ангелы позаботятся обо мне, что бы ни случилось… что я неприкосновенен. Я был уверен…
Стая ворон, взмывшая в небо, оскорбляла меня самыми блядскими словами, пока не скрылась из виду. Прохожие в парке хмуро косились на меня так, будто каждому из них я проиграл в карты кругленькую сумму. Я встал и начал кланяться каждому. Приговаривая: чего изволите, мадам? Женщинам особенно нравилось. Может куннилингус? А, мисс? С теми, кто с кавалерами, я заигрывал и давал прикурить, или как фокусник выхватывал из тайного кармана по леденцу. Возвращаться никак не хотелось. В ванной по-прежнему остывал жмур, требующий особого внимания. Стелла спала очень крепко, почти не дыша. У неё жар. Рано или поздно Колян начнет распадаться. От вони соседи повыпрыгивают из окон. Они будут долго и настойчиво тарабанить в дверь, и тогда Стелла проснется. Ей придется подойти открыть. Тут-то они и заметят её болезненный вид и станут настаивать на том, чтобы немедленно её осмотреть. Потом же, когда одному из них приспичит срочно помочиться, он обнаружит Коляна, принимающего душ в парадном костюме. Копу сообщат по внутренней связи, что в доме таком-то таком-то произошло жестокое блядское убийство. А тут я, тут как тут, с вывернутыми наружу карманами; копы начнут меня обхаживать и выуживать информацию − то самое, что они любят больше всего.
Чтобы окончательно не сбрендить, мне требовалось как-то проявить себя. Пусть сама судьба меня испытает, пусть сама действительность укажет мне путь. Если мне и суждено что-то хорошее в этой жизни, то так тому и быть, если же суждено сгинуть с лица земли никем, и ничем при этом не запомниться, подобно миллиону пузырьков света и пыли, подымающихся от шоссе в жаркий полдень… то пусть так, я возражать не стану.
− У меня был друг, говорю я негритянке с букетом венеры по имени Кэсс, которая в этот момент мне смачно отсасывала. Его преследовала неотступная мечта вернуться в материнское лоно… Я раздвигаю заросли густого кустарника, сидя на карачках, и однажды мечта осуществилась. Всё хорошо, говорит Кэсс, всё хорошо. Иди ко мне, мой мальчик.
