«Мне удалось поспать чуть больше часа. Разбудил меня русский обстрел нашего лагеря. Хоть до нас их гранаты не долетали, я всё равно приказ затушить костры. И чувство тревоги меня не покидало. Что-то было не так.
И в момент, когда я посмотрел на часы, и увидел, что было уже без двадцати три ночи. Меня ударила мысль. «Ночь!!! Чёрт побери, ночь!!! Русские ударят ночью!!!» Они в этом мастера, и наше положение к этому располагает. Лагерь не укреплён, в нём полно раненых, части перемешались, слажено командовать ими сложно. И я тотчас же отдал приказ поднять батальон по тревоге, и подготовить его к отражению атаки с тыла. Перед собой набросать всё, что могло затруднить движение. Так же я отправил своего адъютанта к Депардьё. И через минут двадцать там тоже сыграли тревогу.
И вот примерно около часа ночи по парижскому времени по нам, и частям стоящим вокруг нас начала бить артиллерия и ракеты… с запада, а не с востока. Обстрел ещё не закончился, как над нашим лагерем зажглись осветительные ракеты и бомбы. Через несколько минут после этого впереди нас у англичан послышались взрывы ручных гранат, началась ружейная стрельба. И после этого мы услышали русское «Ура!» Ночное сражение, в виде жесточайшей рукопашной схватки началось.
Обхитрившие сами себя англичане не смогли надолго задержать напор русских штыков. А вот стоящие между ними и нами шотландцы, дали нам время побольше. И вот уже в нас полетели ручные гранаты, мы ответили залпами в кричащую и рычащую темноту. Не особо разбираясь, кто там, русские, англичане или шотландцы. В ответ получили огонь из пистолетов, револьверов, и начался уже рукопашный бой. В котором всё закружилось, завертелось, перемешалось, наслоилось, и уже трудно было разобрать, где свои, где чужие. Русские ломили страшно. Я стрелял из револьвера в любого кто хотел выстрелить в меня или ударить штыком, прикладом, рубануть тесаком, когда закончились патроны бил штыком, прикладом, руками, ногами.
В ходе ночной схватки вокруг меня осталось около двух взводов. И мы начали двигаться в сторону Камыш — Буруна. Солнце начало всходить и уже было можно ориентироваться. И тут на нас из темноты и общей свалки, вышли русские, три взвода. Увидев нас, они среагировали мгновенно, и меньше чем за минуту перестреляли из винтовок и револьверов почти всех моих солдат. Тех кто продолжил сопротивляться закололи или зарубили тесаками. И когда я остался с четырьмя бойцами, один из русских, рослый офицер, что-то громко закричал своим, указывая на меня. Я понял, что он хочет сразиться со мной один на один. Своим храбрым солдатам я приказал сдаться. После этого русские стали вокруг нас кольцом. И этот русский сказав мне: «Commençons, mon ami!», пригласил меня к атаке.
И я с яростью обреченного начал поединок. Мой визави оказался неплохим бойцом. И хотя я был уставшим и вымотанным за день и ночь, кроме в ночных схватках получил несколько ударов по голове и телу. И несмотря на это всё же я сумел нанести ему удар в живот… и ничего. Штык ударил в защиту, затем противник ударом винтовки, отвёл мою в сторону. В ответ на мой как казалось мне удачный выпад я услышал тревожные крики русских. Сам же русский толи зарычал, толи рассмеялся.
После этого за пропущенный удар я получил мощную атаку, которая закончилась для меня ударом штыка в левое бедро. От дикой боли я упал на колено, и русский занёс винтовку для удара в голову, чтоб прикончить меня. На его лице освещенное лучами восходящего солнца, в глазах я ясно видел желание убить меня. Я бросив винтовку, успел выставить руку, он штыком пробил мне кисть, но, удар мне удалось отвести. И вновь занесённый штык для последнего удара, его лицо с тем же желанием мне смерти, и осознание, того, что сейчас, здесь, в России, всё для меня закончится. Но, вместо смертельного удара сталью, русский, кому-то что-то яростно крича, ударил меня коленом по лицу. Я упал и потерял сознание.
Очнулся, когда было уже светло, перевязанным, с разбитым лицом, и, сразу понял, что я у русских. На этом для меня закончилась война в Крыму и начался русский плен. Для Жерара Депардьё тоже».
