Если бы шальная волна разломала пополам наше суденышко, мы бы просто погибли, исчезнув в череде других незаметных и нелепых смертей.
Неправильно думать, что наши смерти значимее смертей миллионов других людей, покинувших мир до сего момента. И смертей, которым еще предстоит случиться. Нет. Все смерти абсурдны и тщетны. Нет разницы между смертью при защите своей родины, смертью за великое дело или смертью ради мороженого на палочке.
Позже я осознал, что штормовая ночь, когда ангел смерти взгромоздился мне на плечи, выпала на дату моего рождения, став одновременно и моментом моего второго рождения. Я понял это, лишь ступив на сушу. Если бы я утонул, это была бы забавная и нелепая смерть. Подумать только – человек, погибший точно в день своего рождения. Это не имеет смысла, но теперь я погружаюсь в глубокие размышления о последствиях неслучившегося события. Может быть, если бы я утонул, кто-нибудь начал бы философствовать, анализируя мою смерть с помощью гадания или по движению небесных тел и сфер. В мой день рождения они предложили бы эти способы справиться с потерей другим людям. Возможно, в эту двойную дату моя мать сочинила бы легенду о своем сыне, чтобы почтить его смерть; с этими мистическими фантазиями ей было бы легче пережить ее горе. Она оплела бы эти печальные обстоятельства таинственной духовной паутиной. Она связала бы мою смерть с метафизическими сущностями и явлениями. Но все эти священные траурные обряды ничего бы не изменили.
Неважно, умирает человек в дату своего рождения или в любую другую. Сущность смерти сводится лишь к небытию. Этот яркий момент гибели – вспышка света в необъятном пространстве темной ночи.
Что бы ни было, мы уже добрались до Австралии. Жизнь излила на нас свою любовь.
Военный корабль плывет всю ночь, поэтому мы вынуждены сидеть на прежних местах. Нам не позволяют даже встать на несколько мгновений или сделать несколько шагов. Постоять удалось совсем недолго, пока военные топили судно, на котором мы приплыли. Я видел, как они прострелили в лодке две дыры из станкового пулемета[65], и наблюдал, как она исчезла в волнах. Только тогда я осознал, насколько ничтожной она была в сравнении с океаном. Крошечный кусочек дерева, бледнеющий на фоне величия воды.
Всю ночь я не могу спать из-за боли в заднице, вызванной сидением на жестком полу. Мои кости упираются в дерево. Но я храню молчание и просто считаю волны, бьющиеся о корпус лодки. Я так исхудал, что это стало причиной непрерывной боли, какую бы позу я ни принимал.
На следующее утро военный корабль прибывает на Остров Рождества. Белые домики рядами тянутся вдоль склонов острова, забираясь даже в густые джунгли.
На лицах пассажиров снова читается счастье; теперь они осмеливаются улыбаться друг другу. Море сверкает и сияет до самого берега, а волны накатывают на пляж и отползают от него на несколько метров. Волны движутся неравномерно. Кажется, что некоторые из них, взяв начало от берега, набирают скорость по мере того, как докатываются до морского простора. Они словно ослеплены ярким солнцем; иногда несколько волн сталкиваются, разбрызгиваясь и распадаясь.
К кораблю подплывает буксир, испускающий клубы черного дыма. Усталых пассажиров группами по десять человек переправляют на пирс. Первым перевозят Пингвина, все еще заключенного в оковы смерти; его силой отрывают от палубы, в которую он врос. Кривоногий Мани сопровождает жену и ребенка, плачущего без умолку. Гольшифте и ее детей вместе с Пингвином везут к берегу. Издалека кажется, что на пирсе нас ждет целая группа людей. Совсем скоро настанет моя очередь. Я один из последних, наряду с Беззубым Дураком, Вспыльчивым Иранцем, Трупом и несколькими молодыми парнями. Мы садимся на буксир.
Единственная моя вещь лежит в рюкзаке Друга Голубоглазого. Во время первого путешествия мой рюкзак, в котором не было ничего ценного, унесло волнами. Но Друг Голубоглазого сохранил у себя мою книгу – томик стихов, которые я люблю[66]. Я не знал, что забрать с собой из Ирана. У меня и в самом деле не было ничего сколь-нибудь ценного.
