Пингвин лежит плашмя на полу, как и накануне вечером. Это выглядит жутко: он до сих пор борется со смертью и все еще в ее власти. Его глаза по-прежнему неестественно распахнуты, а губы дрожат. Его лицо бледнее, чем раньше, будто он уже умер. Его первым переправили с лодки на военный корабль. Когда военные прибыли, чтобы оказать ему помощь, он извивался, как змея, и стонал. Нескольким офицерам, поднявшимся на борт лодки, оставалось только поднять его с пола и силой пытаться доставить на борт корабля; они несли его, как мешок с картошкой. Тело Пингвина казалось безжизненным и слабым, но, когда к нему подошли, чтобы дотронуться или передвинуть, он одеревенел. Все его тело стало жестким, как у человека, которому вырвали зубы, и от ужасной боли тот напрягся, как металлический прут.
Когда Пингвина забрали, Кривоногий Мани и его семья последовали за ним, а затем переправили остальных женщин и детей. Наконец, эвакуировали мужчин и молодежь. Нас разделили на группы по четыре человека и переместили на корабль.
На нашей лодке Пингвин просто лежал, уставившись в небо, изможденный и жалкий. На палубе военного корабля он так и продолжает пялиться в облака, со стучащими зубами и дрожащими губами.
Наша Гольшифте и ее семья сидят рядом с измученным телом Пингвина.
Наша Гольшифте выделяется среди этих несчастных скитальцев. Она из тех, кто излучает благородство. Во что бы она ни была одета, какой бы сложной ни была ситуация, какими бы сильными ни были удары судьбы – несмотря ни на что, она производит на окружающих неизгладимое впечатление.
Трудно поверить, что женщина, сейчас спокойно сидящая здесь, прижав к груди двоих детей, – та же самая, что бесстрашно противостояла подавляющим ее безжалостным мужчинам.
Это все та же женщина, что не стала терпеть безрассудство перепуганных пассажиров на борту нашей затерянной в океане лодки. Это она пыталась внедрить справедливое распределение порций воды и фиников и взяла на себя их раздачу, ведь благополучие ребенка Кривоногого Мани ей не менее важно, чем благополучие ее собственных детей. Встретив женщину вроде Нашей Гольшифте, я чувствую ее достоинство и силу, а все остальные опустошенные и сломленные лица отступают на задворки моего сознания.
Сила Нашей Гольшифте – это уникальная форма величия и королевского благородства. Она – представительница нашей общины, достойная противостоять этим безразличным.
Напротив, Труп кажется бездушным и полным апатии. Сколько бы раз я ни изучал его лицо, вглядываясь в его неровные черты, изрезанные глубокими морщинами, я не могу его прочесть. Глядя на него, я никак не могу представить его прошлое, какую жизнь он вел и через что прошел. Но ясно одно: Труп жесток. Я убежден, открой он свой рюкзак, у него в запасе нашлась бы еще целая гора фиников или фисташек.
Вспыльчивый Иранец подавляет свой гнев, стараясь не ворчать. Его гневливая натура за годы жизни отпечаталась на его лице. Теперь же до него, видимо, дошло, что ему выгодно молчать вместе с остальными и выглядеть несчастным.
