Мальчик-Рохинджа также продолжает с тревогой разглядывать свое окружение, растерянно озираясь на этих странных людей – шумно болтающих мужчин. Он выглядит здесь настолько неуместно, что никто не испытывает к нему жалости. Никто не предлагает ему даже затянуться той единственной сигаретой, на которую все набросились. Я тоже не желаю тратить силы, чтобы перекинуться с ним парой слов в попытке развеять его тоску. Я не хочу пытаться облегчить его одиночество и рассеять его мучительное чувство изоляции. Я сам нахожусь не в лучшем состоянии. Но одиночество этого момента для меня куда терпимее. Еще час мы сидим на жестких стульях в ожидании следующего этапа… пока неясно, что он принесет.
В конце концов появляется группа охранников и зачитывает наши номера один за другим. Когда я выхожу в проход, мне снова приходится раздеться. Меня обыскивают металлоискателем. Я измучен всеми этими досмотрами. Что мы вообще могли бы пронести с собой в самолет, что нас с таким пристрастием обыскивают?
Ясно, что мы являемся объектами их особого контроля. Возможно, они боятся, что, когда нас посадят в самолет, у кого-то окажется, например, бритва. Может, они боятся, что этот человек приставит бритву к горлу пилота и тот будет вынужден изменить курс и лететь в Австралию.
Что же такого особенного в острове Манус? Что это за земля? С чего они решили, что кто-то из нас хочет совершить нечто опасное? Особое внимание охраны к нашим телам и эта слежка через видеокамеры меня нервируют. Я чувствую себя преступником или убийцей, которого этапируют из одной тюрьмы в другую. Подобное я видел только в кино.
В нашей уже третьей клетке монотонная рутина тоже нарушена. Входят несколько медсестер с брошюрами в руках, в сопровождении переводчиков, одетых в зеленую униформу. Они говорят о потенциальных опасностях на острове Манус, грозящих нашему здоровью: о длинноногих комарах – переносчиках малярии, и о других комарах, которых я никогда раньше не видел. Этот совершенно неизвестный мне вид комаров изображен в их брошюрах. Вполне возможно, что один из них поджидает меня там, на Манусе. И, как только я приеду, вонзит свой хоботок прямо в мою плоть. Для этих комаров мы – инопланетные существа из чужих земель. Мы, иностранцы, – идеальная приманка, которая станет легкой добычей для местных кровопийц.
Одна из медсестер, самая симпатичная, объясняет детали. Она говорит, что на острове нам придется поберечь себя: «На закате вам нужно принять противомалярийные таблетки и нанести специальный лосьон, который вам выдадут». Она рассказывает нам о симптомах малярии и еще о какой-то ерунде, которая меня совершенно не тревожит. Слова этой медсестры больше похожи на угрозу, чем на заботу о нашем благополучии. Она словно предупреждает нас: «Манус – опасный остров с тропическими и смертоносными комарами. На вашем месте мы бы заполнили бланки добровольной депортации и вернулись на родину».
Их слова вызывают переполох. Тревога и страх ясно читаются в еще детских глазах Мальчика-Рохинджа. Он оглядывает группу своими темными миндалевидными глазами, озираясь вокруг так, словно ищет убежища в лицах незнакомцев. Но он не найдет в наших лицах ничего похожего на покой и безопасность. Он возвращается к разглядыванию стены перед собой.
Когда медсестры уходят, парень, который раньше был тюремным надзирателем, снова проделывает свой волшебный трюк и достает из кармана шорт еще одну сигарету. Это действительно невероятно. Как он это сделал? Эта единственная сигарета отвлекает нас от предупреждений медсестер и нашей озабоченности тропическими комарами. Этот шелудивый тюремный надзиратель всех поразил: остальные смотрят на него с уважением. И он тоже рад, что годы работы в иранских тюрьмах возвысили его до столь почетного статуса, – он смеется так, что ухмылка растягивается от уха до уха, чтобы все ее заметили.
Одна или две затяжки этой сигареты в таких неожиданных обстоятельствах доставляют массу удовольствия. Мне правда симпатичен этот парень. Мне на самом деле нравится, что он способен пронести эту единственную сигарету через все барьеры. Он – типичный тюремный надзиратель и отлично знает, как спрятать несколько сигарет в углублениях тела. Он прекрасно знает, как одурачить этих бесчувственных солдафонов, этих скотов. Он может обвести этих ублюдков вокруг пальца, даже не задумываясь.
Я не знаю, чем себя занять. Встаю со стула и брожу по плотно закрытой клетке. Я до сих пор не знаю, зачем они вытащили нас из лагеря в такую рань. Я все еще не понимаю, почему нам приходится часами кружить по бездушным клеткам, и до сих пор понятия не имею, зачем они обыскивают нас снова и снова. Единственное, что приходит на ум, – они хотят нас помучить, любым способом. Иногда я незаметно поглядываю на шелудивого бывшего надзирателя, ожидая, когда он проделает для нас еще один магический фокус – вынет еще одну сигарету. Но он не обращает на меня внимания и просто громко болтает со своим другом; пока ему еще не хочется курить.
