Однажды ночью я курил у забора, когда заметил тощего парня из Шри-Ланки; его усы, как у кота, странным образом растут в противоположных направлениях, придавая ему несколько комичный вид. Эти усы всегда привлекают мое внимание, когда мы стоим в очереди за едой. Поэтому, как только он вышел из своей комнатушки, я сразу его заметил.
Он идет быстро, глядя прямо перед собой, как мальчишка, у которого есть всего пара минут, чтобы украсть яблоко из соседского сада и убежать. Его движения выдают, что он намеревается сделать что-то недозволенное, – он с опаской озирается по сторонам из-за угла. На самом деле, он с самого начала «операции» сканирует округу на триста шестьдесят градусов, осматриваясь в поисках подходящего места, где можно спокойно отлить.
Уверенный, что вокруг никого, он проходит между кустами и наполовину спускает штаны, позволяя заднице насладиться свободой. Он стоит спиной к кухне. Но такой способ отлить нетипичен для мужчин. Обычно только дети наполовину спускают штаны, чтобы помочиться. Взрослый мужчина просто достает пенис. Он хочет отлить параллельно нижней части забора, где я и сижу. Я прямо перед ним. Что за идиот! Я говорю «идиот», ведь, будь он немного внимательнее при выборе места, он бы заметил меня, сидящего в темноте. Даже моя сигарета зажжена. Я удивлен, что он меня не видел, когда стягивал штаны и вываливал свой член прямо перед моими глазами.
Я думаю, будь он еще чуточку беспечнее, он бы помочился на меня, сам того не заметив. Он бы закончил дело с облегчением и, вероятно, с удовольствием. Будь он более или менее осторожен, последовавшая ситуация не стала бы проблемой для нас обоих. Его движения так отточены, что сцена выглядит постановочной. Он стоит буквально у моего лица, готовый помочиться прямо на меня, и внезапно замечает, что я сижу перед ним с сигаретой. Как только он видит меня – человека, наблюдающего за ним, он так теряется, что мигом засовывает свой член назад в штаны и, словно голодный бездомный пес, урвавший кусок мяса или укравший что-то у соседа, с невероятной скоростью мчится обратно в свою койку.
Утром следующего дня я вижу его в очереди за едой. Он прячется за окружающими. Прячется там со своими дурацкими усиками… напуганный до чертиков. У него не хватает духу даже взглянуть на меня. Очевидно, ночной инцидент его ужасно смутил. Конечно, отчасти его чувство униженности связано с тем, как он сбежал. Ему неловко не столько потому, что он мочился в кусты, делая что-то неприемлемое по общепринятым нормам, но и потому, что он четко осознает, что ему не стоило вот так убегать. Дело не в том, что он должен был бесцеремонно продолжать задуманное. Но ему следовало выйти из ситуации достойным образом.
Последующие дни и даже месяцы мы снова и снова вспоминаем этот случай. Каждый раз, когда наши взгляды встречаются, мы оба смущаемся. Это сильно раздражает. Для тюрьмы такое характерно: здесь не выйдет долго испытывать неприязнь к другому. Этот принцип также верен и с дружбой. Тюрьма – это место, где слишком трудно долго терпеть тягостные чувства, но то же относится и к радости. В часы бодрствования заключенные пересекаются взглядами десятки раз. Испытывать эти чувства подолгу – мучительно. А при каждой нашей встрече нас снова и снова терзает неловкость.
Я не раз пытался подойти к шриланкийцу, посмотреть ему прямо в глаза и сказать: «Брат, для меня не проблема, что ты отливаешь в кустах. Туалеты настолько грязные, что у тебя не было выбора, кроме как справлять нужду снаружи». Либо так, либо даже солгать, преувеличив, и сказать: «Я ненавижу здешние грязные туалеты и тоже иногда мочусь на землю».
Но диалоги такого рода слишком откровенны, они бы только усилили неловкость и стыд. Это было бы похоже на признание или подтверждение конфуза, и поэтому я каждый раз сдаюсь, предпочитая мириться с этим жалким чувством стыда.
Он тоже ужасно смущается, сталкиваясь со мной. Но я не в силах на это повлиять. Передо мной он справедливо чувствует себя уязвимым и пристыженным. Один бог знает, какой именно «сбой» случается в его голове каждый раз, как он меня видит. Возможно, он тоже выстраивает мысленный диалог со мной, придумывая множество оправданий тому досадному эпизоду. Но в реальности не идет на контакт. Нам обоим не хватает духу начать разговор, чтобы избавиться от этого мучительного чувства, или уже забыть об этом.
В тюрьме даже поздороваться – огромная головная боль[89]. В очереди в туалет, за едой, в коридорах, у ограждения вечно толкутся люди. Из каждого уголка тюрьмы всегда следят любопытные глаза. Ты постоянно у них на прицеле. Когда взгляды встречаются, ответить приветствием – быстрый способ удрать от людей, вынужденных быть частью твоей жизни. Поначалу ряд таких случаев не вызывает стресса, но, когда проводишь в тюрьме долгое время, сам акт приветствия медленно, но верно превращается в пытку – акт, который когда-то был выражением дружелюбия. Мы будто члены семьи, которым приходится бесконечно здороваться друг с другом, выдавливая фальшивые улыбки.
