Пришлось увеличить дистанцию между плотами, а помимо дозорного на вышке, выставить еще людей на носу, которые шестами промеряли бы глубину. Для наших плотов она должна быть не менее восьмидесяти сантиметров. В дальнейшем дядя Ваня сконструировал примитивный лот, состоящий из гибкой лозы, укрепленной вертикально на носу плота и спускающейся в воду почти на метр. К верхнему концу лозы привязывалось лошадиное ботало. Когда глубина воды становилась небольшой, нижний конец начинал цепляться за дно, вся «система» колебалась, и ботало громко звонило. Тревога! И мы срочно гребли в сторону от начинающейся мели.
Река плавно несла свои воды, и живописные берега все плыли и плыли мимо нас. На правом высоком берегу часто встречались прижимы. Угрюмые седые скалы отвесно падали в реку. На их склонах, лишенных растительности, отчетливо виднелись толщи различных пород, по которым, как по книге, можно изучать строение гор и определять возраст пород.
По иссиня-черным пластам сланца, как змеи, извивались жилы белого кварца. Всюду нагромождение камней различных цветов и размеров: от огромных глыб, грозящих обвалом, до мелкой щебенки, осыпи которой мысами врезались в реку.
Наши геологи, видя такие картины, приходили в неистовый восторг и умоляли хоть раз пристать к этим берегам для взятия образцов.
Река у прижимов пенилась и бурлила, скорость течения сильно возрастала, и мы тратили много усилий, отгребая от скал, куда неудержимо влекла нас стремнина.
Иногда горную гряду правого берега прорезали узкие и темные ущелья. Из них, как из кладбищенских склепов, веяло сыростью и запахом плесени.
Окружающая природа своей неповторимой красотой вызывала у нас чувство восхищения и молчаливого созерцания, и тогда мы долго плыли, не нарушая даже разговорами царившей вокруг тишины.
В одном из широких распадков мы увидели двух оленей. У самой воды резвился молодой олененок, а его мать настороженно смотрела вокруг. Заметив нас, она в тревоге подняла голову и при нашем приближении скрылась в чаще. Олененок неохотно последовал за ней.
Левый берег реки был преимущественно пологий, но лесистый. Сопки от него стояли далеко и терялись в дымке. Здесь часто встречались протоки и рукава, впадающие в реку и образующие живописные острова, густо заросшие тальником. Тихие заводи манили к себе своими спокойными водами, но низкая посадка плотов заставляла нас все время держаться главного русла.
Заканчивался первый день нашего плавания. Заходящее солнце в последний раз осветило розовым светом сопки, воду и лес, и день-начал меркнуть. Дальше плыть было опасно, и мы решили пристать к берегу.
Местом стоянки выбрали устье какого-то безыменного левого притока реки. Здесь было тихое течение и чистый открытый берег. Передовой плот стал подгребать к берегу, за ним потянулись и остальные. Вскоре, привязав плоты к сухим, лежащим на отмели деревьям, разбили на берегу лагерь. Запылали костры, повара занялись ужином, а остальные ставили палатки, устраивали постели и заготавливали на ночь дрова.
…Утром из распадков противоположного берега тяжелыми клубами полз туман. Выходя в долину, он расплывался по реке и медленно таял в лучах уже взошедшего солнца. Разбитый вечером лагерь теперь сворачивался, и только у палатки завхоза толпился народ. Фомич с жаром что-то объяснял Сергею. Затем они исчезли в лесу и скоро возвратились оттуда с двумя длинными шестами. Вскоре все выяснилось: они готовили себе остроги. Во время плавания мы видели много рыбы, которая стояла на дне реки и спокойно пропускала плоты над собой. Вот ребята и решили бить ее острогами. Их пример заразил и остальных; не прошло и получаса, как многие стали мастерить себе это оружие. Завхоз раза два спрашивал меня — давать ли для этого гвозди?
— Конечно, давай, но только требуй возврата, а за прокат — рыбу, — шутя разрешил я. — Ведь не лишать же рыболовов удовольствия.
И когда мы снова тронулись в путь, то на носу и корме каждого плота стояли охотники, держа наготове свои остроги. Было забавно наблюдать за ними. Стоит какой-нибудь такой горе-охотник добрых полчаса в напряженном ожидании. Вдруг делает страшный удар и… вынимает сломанную острогу. Не рассчитав глубины и преломления лучей в воде, он ткнул ее в камни и сломал. За каждый такой удар неудачника награждали дружным хохотом. Через какой-нибудь час у большинства остроги вышли из строя.
Не обошлось при этом и без купания. Борисоглебский, смеявшийся не менее других над горе-рыбаками, сам долго стоял с острогой, выжидая, очевидно, благоприятный момент, чтобы доказать свою ловкость. И вот, кажется, настал этот миг: он сильно бьет по воде и вместе с острогой ныряет вниз головой. Испуганно барахтаясь, он появляется на поверхности, и под общий хохот его втаскивают на плот. Теперь не только рыбы, но даже гвоздей не получит завхоз обратно от Борисоглебского: его острога, покачиваясь на мелкой волне, скрылась вдали.
