Ровно через пять минут меня пригласили в кабинет к Болдину. Памятливость и пунктуальность этого генерала произвели на меня хорошее впечатление, Я почему-то подумал, что Болдин гораздо старше. На самом деле ему было пятьдесят, а выглядел он лет на сорок пять. Это был огромный человек, с длинными руками, с широкими, немного сутулыми плечами, богатырской грудью и большой головой. Он начинал лысеть и носил аккуратные солдатские усы.
Начальство в то время, как, пожалуй, и сейчас, щеголяло на фронте отсутствием единообразия в форме. Генералы ходили в полушубках, и в кожанках, и в бекешах, и в парашютно-десантных куртках — кто в чем. Болдин был одет строго по форме и, как потом выяснилось, ходил исключительно в шинели со всеми положенными ремнями и полевой сумкой. Словом, являл собой пример подтянутости.
Он сначала рассказал мне о том, что происходило на фронте его армии, а потом, когда я начал расспрашивать его о нем самом, кратко рассказал мне свою жизнь. Это была солдатская жизнь человека, с молодых лет и навсегда связавшего свою судьбу с армией. Всю первую мировую войну генерал провел на Кавказском фронте, начал солдатом, а кончил фельдфебелем. Причем в его роте было много земляков, из той деревни, где родился он сам, и из соседних деревень.
У Болдина были хорошие, умные глаза, спокойная улыбка, внимательная приглядка, юмор и отсутствие крепких выражений в разговоре. Когда я записал все, что он мне рассказал о своей жизни, получилось страниц пятнадцать на машинке довольно любопытного, как мне кажется, материала, хотя очерка о Болдине для "Красной звезды" я так и не написал.
Как я понял из слов генерала и из дополнительных объяснений Трояновского, в те дни под Калугой складывалась довольно сложная ситуация. Немцы с двух сторон оставались еще очень близко от Тулы. Но наша ударная группа прорвалась вглубь по Калужской дороге и дошла до самого города. Бой шел за предместья Калуги. Прорыв был совершен на большую глубину, но по обеим сторонам узкой кишки-прорыва по-прежнему были немцы. Они в нескольких местах от времени до времени перерезали этот коридор, так что от штаба армии до командного пункта наступавшей на Калугу группы войск было почти невозможно добраться. А командующий этой группой, в свою очередь, не мог добраться до своих передовых частей, над которыми временно принял командование один из командиров дивизий.
Словом, переплет был сложный, но Болдин действовал в этих условиях смело и решительно. Учитывая психологическое состояние немцев в те дни, очевидно, так и следовало действовать. То есть поступать с немцами так, как всего каких-нибудь два месяца назад они поступали с нами.
В этой обстановке добраться до Калуги было трудно, но попытаться все же следовало. Вернувшись от Болдина, мы решили ехать в сторону Калуги на двух машинах — так, на всякий случай, было надежнее.
Всю ночь мела метель, к утру она вроде бы затихла, но потом, когда мы были уже в дороге, возобновилась с новой силой. Дорогу все сильней переметало, вокруг были заносы, множество машин стояло в пути. Мы проткнулись через несколько пробок, но в конце концов, проехав за пять часов тридцать километров, окончательно застряли в одной пробке и поняли, что нам на своих "эмках" вряд ли в ближайший день-два удастся прорваться вперед по этой дороге.
Мы прочно засели в середине пробки, спереди и сзади были машины, а по сторонам дороги горы снега. В конце концов мы одну за другой перетащили обе "змки" через кювет на поле, где был твердый, слежавшийся наст, объехали по этому насту заносы, снова перетащили машины через кювет и выехали на дорогу позади пробки. Через девять часов, голодные и холодные, мы бесславно, вернулись в Тулу.
Я дозвонился до "Красной звезды" и, поведав Ортенбергу о нашей неудаче, сказал ему, что, если редакция хочет, чтобы мы сделали материал о Калуге и не только доехали туда, но и вовремя вернулись с материалом,— нам нужен У-2. Выслушав меня, он обещал прислать этот У-2.
На следующий день У-2 не пришел: не было погоды, но в редакции сказали, чтобы мы ждали, что на следующий день придет обязательно.
Генерал Болдин, который прошлой ночью выехал на вездеходе вперед, к командующему группой Попову, добирался туда уже вторые сутки, и в штабе не было даже толком известно, где он находится. Я еще не оставил идеи написать очерк о Болдине и, чтобы не терять времени, в этот день два часа разговаривал с его начальником штаба полковником Аргуновым. Из разговора выяснилось любопытное и, по-моему, положительное для Болдине обстоятельство, а именно, что это был генерал, который ценил штаб и считал его своим необходимым инструментом. Он сам подбирал штабных офицеров, возился с ними, держал в курсе своих решений и вообще, по словам Аргунова, заставлял их чувствовать себя ответственными за ход сражения, чувствовать себя офицерами, а не пешками.
В эти дни единственная связь, которая поддерживалась с наступающими на Калугу частями, осуществлялась при помощи самолетов.
