Под Калугу ежедневно вылетал утром и возвращался оттуда вечером офицер связи капитан Арапов — маленький, красноносый человек, утопавший в большом полушубке. Он каждый раз долетал, каждый раз находил все, что требовалось, и каждый раз возвращался. Его У-2 за эти дни стал чуть ли не единственным, который остался еще в распоряжении штаба армии. Все остальные были сожжены немцами или покалечены при вынужденных посадках во время последних метелей. А он всякий раз благополучно добирался туда и обратно.
Помню, как я первый раз увидел капитана, Было это после того, как уже сутки не получали никаких известий иэ-под Калуги. В дверь вбежал маленький запыхавшийся человек в полушубке и столкнулся в той комнате, где я сидел, с комиссаром штаба.
— Был? — спросил комиссар штаба.
— Был,— радостно ответил капитан.
— Ну, значит, поздравляю с орденом Красного Знамени. У командующего слово твердое. Раз добрался, значит, все.
— Командующий у себя? — спросил капитан, видимо, до того уставший, что на него даже не произвели впечатления эти слова об ордене. Комиссар сказал, что командующий у себя, и сам повел капитана к Болдину. Через три минуты капитан вышел из кабинета, и оттуда донесся голос Болдина:
— Вы там посмотрите, чтобы его накормили, напоили и обогрели как следует!
Но капитан шел через комнату такой тяжелой, шатающейся походкой, что было совершенно ясно, что с ним теперь можно сделать только одно: немедленно уложить этого смертельно усталого человека слать.
Итак, наш самолет из Москвы не пришел и на второй день. Стали ждать его на третий. К вечеру, когда еще сильнее разыгралась метель и оставалось совсем мало надежды на то, что самолет придет сегодня, с аэродрома в штаб позвонил Темин. Редактор прислал его вместе с самолетом.
Вскоре в тесную комнату, где мы жили с Трояновсккм, ввалился Темин и корреспонденты "Известий" Гурарий и Беликов. Оказывается, они прилетели двумя самолетами. Утром решено было лететь всем вместе.
За ужином один из братьев-корреспондентов с большим пафосом стал громить всех эвакуировавшихся иэ Москвы.
Надо сказать, что в те дни у многих оставшихся в Москве было кисловатое отношение к тем, кто уехал из нее в октябре. Слишком уж много народу уехало в то время, в сущности, без приказаний и распоряжений, под тем или иным соусом. Но я лично, во-первых, трезво делил всех уехавших на уехавших по приказанию и уехавших в качестве, если так можно выразиться, "добровольцев", а во-вторых, думая об этих последних, понимал, что как бы и кто бы из нас ни метал гром и молнии на их головы сегодня, через пять дней после того, как они вернутся, это будет забыто в силу прирожденных свойств нашей русской натуры.
Но наш разгорячившийся товарищ придерживался другого мнения. Он говорил об эвакуировавшихся из Москвы и оставшихся в Москве так, словно шестнадцатого октября пролегла некая черта всемирно-исторического значения: пропасть, бездна между москвичами и так называемыми "куйбышевцами". Он говорил об этом то с гневом, то с сарказмом: что мы им этого не простим, что им этого не простит сама история; что они потом попробуют вернуться как ни в чем не бывало, в то время как мы тут в самые тяжелые дни... и так далее и тому подобное!
Не стал бы приводить этот разговор, если бы он не остался в моей памяти до такой степени отчетливо.А запомнился он потому, что был всего лишь наиболее откровенным и забавным из целой серии похожих на него, вспыхивавших в ту зиму в Москве. Смешная сторона таких разговоров состояла в том, что люди, любившие поговорить на эту тему, в душе считали свое присутствие в Москве чуть ли не подвигом и именно с этих самоутверждающих позиций клеймили уехавших.
Порой даже те, кто остался чисто случайно — или потому, что им не досталось места в поезде, или потому, что они опоздали, или потому, что о них просто-напросто забыли в момент эвакуации,— совершенно забыв это, вполне искренне и всерьез привыкли считать себя, людьми, оставшимися из глубоко принципиальных соображений.
Я говорю это, конечно, вообще о подобном направлении мыслей, а не о самом нашем собеседнике, который, в сущности, был милым и хорошим парнем, только, пожалуй, несколько преувеличивавшим в тот вечер размеры своего исторического подвига.
Рано утром мы пошли с Трояновским в штаб узнавать ситуацию под Калугой. На самолетах под Калугу надо было летать с таким расчетом, чтобы утром долететь туда, собрать там материал о ее взятии и к вечеру прилететь обратно в Тулу. Долететь до Калуги и отправить самолеты обратно, а самим остаться там значило рисковать отрезать себе все возможности своевременной доставки материалов о взятии города.
В штабе нам сказали, что большая часть Калуги пока что по-прежнему в руках немцев, идут только ожесточенные бои на ее окраине. Одновременно мы узнали, что южней конный корпус Белова, как об этом только что сообщили, сегодня ночью ворвался в Одоев. У меня возникла идея полететь в Одоев, вернуться оттуда, передать материал, а на следующий день, если выяснится ситуация, лететь в Калугу.
