После Калинина редактор два или три дня выдерживал меня в Москве. Сколько-нибудь крупных городов в эти дни пока не освобождали; он выжидал выхода наших войск к Калуге и собирался отправить меня туда.
Перед отъездом в Тулу, откуда потом мне предстояло выезжать под Калугу, я, проходя по одной из московских улиц, вдруг с удивлением увидел на стене афишу, на которой было написано, что Московский драматический театр имени Ленсовета открывает сезон спектаклем "Парень из нашего города". Попросив в редакции разрешения задержаться на один день, я пошел смотреть спектакль.
Спектакли начинались в два часа дня. Театр играл в холодном помещении на Ордынке, зрители сидели в полушубках и шапках. Бурмина играл перешедший сюда из театра Ленинского комсомола Плятт, а Васнецова — Фрелих. Все остальные актеры были новые.
Было как-то странно сидеть здесь в театре, в Москве, на этой своей довоенной пьесе. Да и вообще последнее время в Москве было как-то странно представить себе, что в ней по-прежнему существуют театры и в них по-прежнему идут пьесы.
На следующий день на рассвете, а вернее, еще затемно, я уехал на машине в Тулу. Там размещался штаб 50-й армии генерала Болдина, передовые части которой подходили в это время к Калуге. Как тогда шутили между собой корреспонденты, у меия было редакционное задание: взять Калугу и вернуться.
Самая неудачная командировка
Я ехал по этой знакомой дороге на Тулу с каким-то удивлением в душе. Прошло всего четыре с половиной месяца с тех пор, как мы втроем с Халипом и Демьяновым ехали по этой же самой дороге через Тулу на Южный фронт, в Одессу. Теперь Тула была городом, только что избавившимся от угрозы захвата ее немцами, а дальше нее все дороги, лежавшие на Орел, Курск и Харьков, были для нас пока непроезжие — там всюду были немцы.
Через пять часов мы доехали до Тулы. Город было трудно узнать. Он был весь перегорожен баррикадами и рогатками. Многие баррикады были сложены из обломков железа, из прессованной металлической стружки, вообще из вcero, что только нашлось на старых заводских дворах. В то же время Тула не производила впечатление города, сильно побитого войной. Были поврежденные и разбитые дома, были дома с разбитыми стеклами, но в общем город остался цел.
По дороге в Тулу, километрах в тридцати или сорока от нее, виднелось несколько подбитых немецких танков, остатки грузовиков и повозок. Это было то самое место, где несколько немецких танков одной из передовых частей Гудериана, обойдя Тулу с юго-востока и завернув на север, вышли на дорогу между Тулой и Серпуховом, пытаясь таким образом довершить окружение Тулы. Именно в тот день, на несколько часов опередив эти прорвавшиеся к дороге немецкие танки, генерал Болдин, на мой взгляд, спас Тулу тем, что, приняв командование 50-й армией, вместе со своим штабом въехал внутрь намечавшегося немецкого окружения, решив рвать его изнутри.
Около часа у меня ушло на поиски штаба, который, как и многие другие наши штабы, вполне благоразумно размещался в маленьких, одноэтажных, незаметных деревянных домишках на окраине города. Мне предстояло первым делом разыскать нашего постоянного корреспондента "Красной звезды" при 50-й армии Пашу Трояновского, которого я обнаружил у комиссара штаба армии. Получив там последнюю армейскую информацию, мы договорились с Трояновским ехать завтра под Калугу, а пока что пошли ночевать к нему в комнату, где он жил вместе с корреспондентом "Правды" Булгаковым.
Вечером в этот же день я вместе с Трояновским пошел к командующему армией генералу Болдину. Мне надо было с ним поговорить, потому что одним из заданий, полученных мной от редакции, было задание написать рассказ или очерк о генерале. Считалось, что Болдин был для этого одной из самых подходящих фигур. Трояновский, который знал в армии всех и которого все знали, потому что он был здесь с самого начала боев за Тулу, прошел к генералу и попросил его о свидании. Болдин назначил время, когда он меня примет.
В ожидании, чтобы не тратить зря времени, я подсел к адъютанту генерала, который побывал с ним в двух окружениях и так же, как и сам Болдин, был два раза ранен, и стал расспрашивать его о командующем. Адъютант говорил о Болдине с увлечением, и мне показалось, что им владело искреннее и глубокое чувство. Впрочем, это было не удивительно. Во время первого окружения на Смоленщине Болдин, взвалив на плечи, вытащил своего адъютанта из боя, в котором тот был ранен.
Ровно в назначенный час генерал вызвал адъютанта к себе в кабинет, и тот, вернувшись, сказал мне, что генерал просит извинения — его задерживают дела — и он примет меня через десять минут. Мы продолжали беседовать с адъютантом. Ровно через десять минут его снова вызвали, он снова вернулся и снова сказал:
— Генерал просит извинения; он все еще на проводе с Москвой. Но через пять минут он вас примет.
