Помнится, что, глядя картину "Разгром немцев под Москвой", в которой, если я не ошибаюсь, есть такой кадр — женщина, вытаскивающая из земли немецкий крест,— некоторые считали это инсценировкой. А между тем я свидетель: это так и было на самом деле. И делалось это не столько из ненависти к немцам, сколько из хозяйственных потребностей. Женщина относилась к этим кладбищам как к чему-то такому, что просто-напросто не имеет никаких причин оставаться существовать на нашей земле.
Пока Капустянский снимал, я пошел по улице и стал разговаривать с людьми. Многие женщины плакали. В сердцах царила какая-то радостная растерянность. Еще до вчерашнего дня люди до конца не верили в то, что немцев смогут так скоро разбить, выгнать отсюда. Между прочим, когда думаешь о настроениях, об ощущениях и мыслях людей там, в занятых немцами городах, то часто не учитываешь одного простого обстоятельства: что с первого и до последнего дня пребывания немцев огромное большинство людей вынуждено питаться только немецкой дезинформацией. Иногда к ним попадают наши листовки, почти никогда не попадают наши газеты, но зато вместо всего этого существуют немецкие бюллетени, немецкое радио, немецкие газеты. И если для собственного, немецкого, читателя немцы в масштабах лжи еще придерживаются здравого смысла, то в своих газетах для оккупированного населения они абсолютно не стесняются и пишут совершенно небывалые вещи. И как бы ни были нелепы эти вещи, но когда они повторяются день за днем, они все-таки угнетают людей и заставляют их думать: а вдруг это правда?
Один из характерных примеров такой пропаганды: в сентябре и октябре немцы во всех своих русских газетках писали, что немецкие войска вышли на Волгу. И формально это была правда, потому что в верховьях Волги, на Северо-Западном и Калининском фронтах они кое-где действительно вышли на Волгу. Но они писали об этом так, что люди, привыкшие всю жизнь представлять себе Волгу совершенно по-другому, могли подумать, что заняты по крайней мере Саратов и Куйбышев. И именно на такое впечатление и были рассчитаны заголовки в газетах о выходе немецких войск на Волгу.
...На лицах людей была радостная растерянность. Высыпав на улицу, они разговаривали друг с другом, женщины всхлипывали, мальчишки висели на военных машинах.
Нельзя сказать, чтобы город был сильно разбит. В нем было сожжено порядочно домов, много домов пострадало и сгорело от бомбежек, но, в общем, город производил такое впечатление, что верилось; через месяц-два он уже начнет оправляться после всего им пережитого.
Брошенной немецкой техники и на улицах и на выездах из города было сравнительно мало, и у меня создалось впечатление, что вынужденные к отступлению нашим движением с юга и с севера немцы из самого города отступили, очевидно, по приказу, во всяком случае, не ведя в самом городе особенно ожесточенных боев, а лишь прикрывая боями свое отступление. Словом, в этом смысле Калинин представлял собой иную картину, чем Михайлов. Там чувствовался разгром, здесь — отступление.
Через два часа мы вернулись на командный пункт дивизии, чтобы кое о чем еще дополнительно расспросить там. Командир дивизии по первому впечатлению показался мне человеком угрюмым, но тут, рассказывая дополнительные подробности о действиях своей дивизии, он оживился, привел несколько подробностей, потом вспомнил, что дивизия представлена к званию гвардейской, и, наконец, стал говорить, что именно их дивизия в большей мepe, чем другая дивизия, наступавшая с другой стороны, сыграла роль при взятии города. Он утверждал это тем более решительно, что, кроме всего прочего, дивизии были в составе разных армий.
Мы уже собрались отправляться к самолету, но генерал вдруг помахал рукой адъютанту, на столе появилась бутылка бесцветной жидкости, оказавшейся спиртом, и мы вместе с командиром дивизии и комиссаром выпили перед дорогой по чарке. Настроение у всех было хорошее: так или иначе, этой ли дивизией или другой, неизвестно, какой больше, но Калинин был общими усилиями взят. И мы выпили за то, что он взят, и за то, что его все-таки главным образом брала именно эта дивизия, и за то, чтобы она стала гвардейской.
Сев в полуторку, мы поспешили к самолету и через пять минут после того, как подъехали к нему, были уже в воздухе. Летчик сделал два круга над Калинином, и мы взяли курс на Москву.
Прилетели туда уже в полной темноте и сели не слишком удачно, подломив у самолета одну "ногу". Впрочем, несмотря на это, все обошлось благополучно, и в восьмом часу вечера я уже был в редакции и корпел над очерком "Вчера в Калинине", который, по совести говоря, получался плохо. Хуже, чем тот очерк, который я написал накануне о Михайлове. Наверное, это произошло и потому, что первые впечатления были сильнее, и потому, что трудно два дня подряд писать очерки, в сущности, о том же самом.
