Весть о моём уходе с комбината произвела эффект разорвавшейся бомбы и вызвала недоумение не только инженерно-технического состава, но и рабочих. Группа работников обратилась в горком партии, где этот вопрос решили рассмотреть на закрытом партсобрании. Всё это заставило сильно поволноваться. Пришлось переговорить до собрания со многими моими друзьями и доброжелателями, чтобы голосование на собрании прошло в мою пользу.
Больше всего я боялся разоблачения задуманной Кравчуком аферы. Мне ведь было хорошо известно, что он и не собирался уезжать из Минска, тем более в Оршу, и всё разыграл только с целью помочь мне вырваться из западни, которая неминуемо привела бы меня туда, где оказались все мои предшественники - главные инженеры.
Только очутившись в купейном вагоне поезда «Москва - Вильнюс», я твёрдо поверил в то, что из Орши удалось вырваться окончательно и бесповоротно.
Вильнюс не был похож ни на один из городов Советского Союза, в которых мне довелось побывать до сих пор. Тут всё было непривычно: и узкие улочки, покрытые брущаткой; и маленькие магазины, и лавочки с большим разнообразием товаров; и непонятная речь на улицах, в городском транспорте; и одежда, совсем не похожая на нашу.
Когда я попытался обратиться к первому встречному с просьбой показать дорогу в министерство, он, ответив, что по-русски не понимает и отвернулся от меня. Только с помощью милиционера удалось найти нужный адрес и я попал в приёмную заместителя министра по кадрам Мураускаса.
После доклада секретаря пришлось довольно долго ждать приёма, хоть в кабинете никого не было. Наконец раздался звонок и меня пригласили войти. Просторный кабинет был обставлен добротной мебелью и в нём легко мог бы развернуться легковой автомобиль. Хозяин принял меня довольно холодно и долго читал и рассматривал адресованное ему письмо начальника Управления кадров союзного министерства. Вероятно, всё это время, пока я ждал приёма, он согласовывал по телефону вопрос о моём назначении и решил его не в мою пользу. Меня же он стал допрашивать о причинах моего увольнения с последней должности и выезда из Белоруссии, полученном образовании и опыте работы, прочих пунктах анкеты по учёту кадров. Затем он предупредил о необходимости изучения литовского языка, на котором ведётся вся служебная переписка и разговаривают все работники Паневежского комбината.
Когда Мураускас узнал, что моя жена инженер-технолог и нуждается в работе по специальности, он заявил, что на комбинате для неё работы не будет. Кроме того мне было сказано, что в настоящее время свободной жилплощади нет и в ближайшее время не предвидится.
Из всего этого я понял, что здесь во мне не нуждаются и предоставить работу не собираются. Мне было ясно, что если даже меня бы и назначили главным инженером согласно направления, то работать там я бы не смог.
С учётом этого я и заявил заместителю министра, что, как я понимаю, ему так хочется меня послать в Поневежес, как мне хочется туда поехать, поэтому было бы лучше, если бы он откомандировал меня обратно в Москву.
Наверное, такой вариант его более всего устраивал, но он заявил, что сам этот вопрос решить не может и велел прийти за решением завтра.
Из гостиницы, куда я с трудом устроился на одну ночь, я позвонил в Минск Перетицкому и попросил его договориться с союзным министерством о возможности моего направления в Белоруссию. Он обещал немедленно переговорить с Москвой, но предложил в любом случае заехать на обратном пути к нему.
Как я и ожидал, на следующий день я получил желанное письмо о невозможности моего использования в должности главного инженера Поневежского мясоконсервного комбината в настоящее время.
Первым же рейсовым автобусом я отправился в столицу Белоруссии.
Перетицкий принял меня очень тепло. Он подробно расспрашивал о семье и детях, о положении на Оршанском комбинате. Я узнал грустную историю о неудачных попытках назначения Уткина на должность инспектора по качеству товаров и на другие рядовые неноменклатурные должностеи. Везде ему в работе отказали из-за строгого запрета партийных органов. Чтобы не дать семье талантливого инженера умереть от голода, он, Перетицкий, взял на себя ответственность назначить его мастером транспортного участка маленького мясокомбината в Слониме, Гродненской области.
Он признал, что по требованию парторганов был вынужден освободить от занимаемых должностей ряд хороших директоров-евреев, на некоторых из них завели уголовные дела.
Особенно ужасной была история с увольнением и преданием суду одного из лучших и самых опытных директоров Григория Гельфанда. Он работал директором Молодечненского мясокомбината с 1939-го года, со времени присоединения Западной Белоруссии к БССР. В 1948-ом году, к тридцатилетию образования Белорусской ССР, он и заместитель наркома Шаройко были награждены орденами Трудового Красного Знамени. Тогда очень редко награждали орденами работноков пищевой промышленности и наградили к юбилею только двух человек за их особые заслуги в развитии отрасли.