И тогда ты убеждаешься. Несмотря на все отвратительные поступки, которые ты совершил, – здесь, в последние две минуты своей жизни, ты получаешь доказательство. Ты не чувствуешь такой же любви, как все остальные. Твоя любовь приглушенная, сырая, она не распирает и не ломает. Но для тебя есть место в классификациях человечности. Оно должно быть. Люди могут отвергнуть тебя, но не могут этого отрицать. Твое сердце колотится. Твои ладони потеют. Твое тело хочет и хочет. Теперь тебе становится совершенно ясно, какую возможность ты упустил. Есть добро и есть зло, и противоречие живет в каждом. Добро – это просто то, о чем стоит помнить. Добро – вот в чем смысл всего этого. Та самая ускользающая истина, за которой ты всегда гнался.
Сначала это ощущается как легкое покалывание. Мимолетный комок в горле. Что-то хрупкое и похожее на птичку заключено в твоем теле и безутешно трепещет.
Страх.
Ты проглатываешь его.
– Последнее слово, – произносит начальник тюрьмы. Инъекционная бригада и капеллан уже ушли – ты подозреваешь, что они ждут где-то за мутным зеркальным стеклом. Комната кажется меньше, в ней остались только ты и начальник тюрьмы.
С потолка опускается микрофон. Ты не подготовился. Проходят десять невыносимо долгих секунд. Впервые тебе не во что играть. Нет никакой власти, которую ты мог бы обрести, некого обмануть или впечатлить. Ты прожил свои годы в тщательной имитации, подражая тому, что сказал бы, подумал, почувствовал кто-то другой, и теперь ты устал. Микрофон слишком далеко от каталки – ты бьешься в ремнях, пытаясь до него дотянуться.
– Я обещаю, что исправлюсь, – говоришь ты, и твой голос звучит жалобно. – Дайте мне еще один шанс.
Ответа нет. Только бегающие, неловко отведенные глаза свидетелей за стеклом. В этот момент ты жаждешь прикосновения, ощущения чьей-то руки в своей. Все твое тело содрогается, стремясь к чему-то более значимому, чем слезы.
Начальник тюрьмы снимает очки. Пресловутый сигнал.
Сейчас.
Ты молишься. Ты надеешься, что в следующей жизни перевоплотишься во что-то более мягкое – во что-то, что понимает врожденную тоску, жажду, делающую существо целостным. В изящное создание. В колибри. В голубя.
Они клялись, что ты ничего не почувствуешь. Они клялись, что больно не будет. Но боль есть в этом страхе – жгучая, первобытная. Это больно, химикаты врываются в твои вены, твои конечности, пристегнутые ремнями, дико дергаются.
– Нет, – умоляешь ты.
Всепоглощающая паника, когда яд заполняет твое тело. Не надо. Пожалуйста.
За пределами этой комнаты продолжается бьющийся мир. Солнце стоит низко и розовеет. На бескрайних полях расстилается высокая трава. Воздух там пахнет хвоей и рекой, солью и гортензиями. Ты видишь все это во вспышке абсолютного всеведения – всю планету, беспечно вращающуюся, безразличную, яркую, ошеломляющую и жестокую. Она на мгновение моргает тебе, прежде чем двинуться дальше.
Когда твои руки теряют чувствительность, глаза слезятся, а зрение затуманивается, что-то словно бы поднимается. Какая-то масса. Она возносится из твоей груди в воздух и парит над размытой комнатой. Тебе хочется протянуть руку и коснуться ее, но ты неподвижен. Эта масса – твоя тяготящая тьма. В эти последние полсекунды, в самом конце себя, ты осознаешь и трагедию, и милосердие. Ты смотришь ей прямо в глаза, в самый центр этой бушующей бури. Отделенная от тебя, она кажется такой маленькой. Бессильной.
Какую-то блаженную миллисекунду ты существуешь без нее, сияешь, извергаешься. Ты полон любви. «Вот оно», – понимаешь ты. Чувство, которого тебе не хватало. В это угасающее мгновение оно наполняет тебя до краев – великая и уникальная щедрость твоей жизни.
Последний судорожный выдох, последний жадный глоток воздуха.
Стремительный и ужасный рывок. Мощный, сокрушительный. Сверкающий, великолепный.
Наконец-то.
В другом мире они спят. Они накрывают на стол или совершают пробежку по парку, смотрят новости или помогают с домашним заданием по математике, работают допоздна, выгуливают собаку, вытаскивают волосы, засорившие сток в душе. В другом мире это обычный вечер для Иззи, Анжелы, Лилы и Дженни. Но они не живут – ни в том мире, ни в этом.
Иззи Санчес хотела бы, чтобы ее запомнили вот такой:
Она лежит в парусной лодке своего дедушки, растянувшись на фиолетовом полотенце. День в Тампе выдался сказочно солнечным. Ее сестра Селена намазана спреем для загара, масло с ароматом кокоса собралось в ямке ее пупка. Пальцы у Иззи липкие, ногти пожелтели от апельсина, который она только что очистила, – она выбрасывает кожуру за борт и смотрит, как кожура плывет следом за лодкой. «Ламантин!» – кричит ее младший брат. Ее мать поддерживает его под мышки, чтобы он не свалился за борт, – ten cuidado, pequeño[11]. Тазовые кости Иззи выпирают из-под трусиков бикини, как челюсти, а пальцы пахнут цитрусом и солнцезащитным кремом.
