«Мам, с тобой все будет в порядке?» – спросила Альма, протягивая сахарницу.
«Я справлюсь, милая».
«Тетя Дженни гордилась бы тобой. – Альма покраснела, стесняясь собственной сентиментальности. – Она гордилась бы тем, какая ты храбрая».
Хейзел погладила дочь по щеке.
Хейзел не знает, гордилась бы Дженни или нет. В одной из версий вселенной Дженни сардонически улыбается. «Классическая Хейзел, – говорит Дженни, закатывая глаза. – Думаешь только о себе». В другой Дженни испытывает облегчение оттого, что рядом с ней Хейзел, ее двойник, дублерша. В третьей Дженни все еще жива и они с Хейзел стоят в очереди за кофе – когда Дженни поворачивается, чтобы спросить, какой кофе будет Хейзел, она выглядит новым человеком.
Начальник тюрьмы возвращается в сопровождении двух мужчин в рубашках. Они садятся в дальнем углу, неопределенно кивая в знак приветствия, – на шеях у них висят пластиковые бейджи.
Репортеры.
Хейзел не любит журналистов. После признания Анселя они неделями парковали свои фургоны на обочине ее дома и торчали на лужайке. Они заявлялись в офис Луиса, в балетную студию, а однажды даже нагрянули в детский сад Мэтти с камерами на плечах. Они подловили Хейзел возле игровой площадки. «Уходите! – кричала она, пока другие матери уводили своих малышей. – Пожалуйста, просто оставьте нас в покое».
Дело никогда не было в Дженни. Дженни неинтересна. Мужчины постоянно убивают своих бывших жен.
Дело в других Девочках.
Вопрос, конечно, в том, почему. Именно по этой причине репортеры все еще появляются, тыча микрофонами в лицо Хейзел, а Анселю уделяют место в газетах. Он притягательный. Интересный. Национальный феномен. Быть таким непредсказуемо плохим – это шокирует, «интригует», как однажды выразился кто-то. Почему он убил тех девушек, когда был подростком, а потом никого, до Дженни, через двадцать лет? Почему именно их? Почему тогда?
Хейзел не может представить себе менее интересного вопроса. Конечно, ей жаль этих девочек, их семьи. Но внимание и все эти вопросы ставят ее в тупик. Неважно, что чувствовал Ансель. Его боль не имеет значения, она находится за пределами ее мыслей. Неважно, почему он убил тех девочек или Дженни. Хейзел считает, что человек может быть просто злым. Есть миллионы мужчин, которые хотят причинить боль женщинам, – люди, похоже, считают Анселя Пэкера необыкновенным, потому что он действительно это сделал.
Туалет освещен флуоресцентным зеленым светом.
Хейзел, с присвистом дыша, склоняется над раковиной. Она выдыхает, ожидая, пока уляжется паника. Помещение наваливается на нее. Ошибка – ей не следовало сюда заходить. Сегодня зеркало не будет к ней благосклонно.
Это происходит проблесками, всполохами. Когда Хейзел поднимает взгляд от раковины, она видит свое отражение, короткие волосы, родинку-слезинку. Но Хейзел уже никогда не будет только собой: Дженни проявляется вспышками, рывками. Дженни ухмыляется в линии подбородка Хейзел. Она прячется в складках век Хейзел, задерживается в ложбинке над губой Хейзел.
В кабинке спускают воду. Хейзел, вздрогнув, выходит из транса и натыкается спиной на острый угол держателя бумажных полотенец. Когда дверь кабинки со скрипом открывается, в проеме появляется девушка. Она растерянно смотрит на Хейзел, молчание затягивается.
– Простите, я… – наконец бормочет девушка. – Просто вы очень похожи на нее.
– Извините?
Она машинально протягивает ладонь, как будто для рукопожатия, но ее рука вяло повисает между ними. Мелькает татуировка – маленькая птичка на внутренней стороне запястья. Она рыжеватая блондинка лет двадцати пяти, и ей заметно не по себе, хотя в ее глазах светится явное любопытство.
– Эм-м-м, я Блу, – произносит она, будто спрашивая разрешения. – Мне правда жаль, я должна была догадаться. Он говорил мне, что у Дженни есть близняшка, я должна была…
– Вы знали мою сестру?
Блу качает головой:
– Я никогда с ней не встречалась.
У девушки глаза Анселя. Светло-зеленые, как мох в начале лета.
– Вы здесь из-за Анселя, верно? – спрашивает Хейзел. – Его свидетельница. Вы не… вы не можете быть его дочерью.
– Ой, нет, – быстро говорит Блу. – Я его племянница.
– У Анселя нет семьи, – возражает Хейзел.
– У него есть брат, – говорит Блу. – Мой папа.
Хейзел вспоминает то давнее Рождество. Как смягчилось лицо Анселя, когда он заговорил о своем младшем брате. С тех пор она полагала, что это была маска, намеренное разыгрывание трагедии, призванное вызвать сочувствие. Блу нерешительно проходит мимо – она открывает кран, выдавливает мыло из дозатора. Хейзел видит черты Анселя в ее опущенных плечах. В форме ее носа. Все, что она когда-то принимала за истину, кажется таким ненадежным.
– Почему вы здесь? – спрашивает Хейзел. – Зачем вы приехали ради такого, как он?
– Если честно, я и сама не знаю. – Голос девушки срывается. – Наверное… Ну, плохие люди тоже чувствуют боль.
