«Как безумно, – думаешь ты. – Как ненормально». Правительство заплатило деньги за этот пресловутый стол и установило его в этой комнате. Эти двенадцать человек проснулись сегодня утром, надели форму и поехали на работу, только чтобы провести эту безумную процедуру. Граждане твоей собственной страны платят налоги, чтобы поддерживать работу этой системы, чтобы поставлялись три препарата, которые потекут через катетер. Твои собственные соседи – почтальон, продавец из продуктового магазина, мать-одиночка, живущая напротив, – платят деньги за то, чтобы твое правительство могло убить тебя именно таким способом.
Тебе не дают времени. Все происходит слишком быстро: тебя проводят вперед, и твои собственные ноги-предатели беспрекословно несут тебя на каталку. Бурная активность, когда надзиратели пристегивают тебя ремнями, отработанная последовательность действий.
Когда процесс закончен, ты смотришь в потолок, раскинув руки в стороны, как ребенок, делающий снежного ангела. На потолке нет трещин. На потолке нет пятен. Тебе не хватает твоего слона.
Воспоминание. Тебе девять лет. Ты на полу в гостиной мисс Джеммы, твои пальцы вцепились в коричневый ворс ковра. Ты сидишь в кругу с другими детьми, на коленях у тебя раскрытая Библия. Симпатичная девочка постарше читает вслух Послание к Коринфянам – ты смотришь на ее губы, не слыша слов.
«Что мы знаем о распятии Христа?» – спрашивает мисс Джемма. У мисс Джеммы тяжелые веки, ее химически окрашенные волосы похожи на нимб. Она теребит изящный крестик, поблескивающий на ее груди, покрытой пигментными пятнами.
«Распятие помогает нам понять страдания Иисуса, – говорит она. – Оно помогает нам понять его любовь».
Удушающий запах одеколона начальника тюрьмы наполняет пространство ядовитым облаком. Он проверяет ремни на каталке. Вокруг тебя деловито суетится инъекционная бригада, безразличная к твоему дискомфорту. Капеллан – единственный, кто притягивается к тебе. Капеллан понимает, что ты не хочешь говорить, поэтому просто стоит рядом, словно пес, прижавшийся головой к твоей ноге.
Ты отводишь взгляд, когда тебе вводят капельницы. В обе руки. Ты ощущаешь крошечные уколы боли, слышишь, как жидкость поступает в пакет. Медсестра настраивает параметры – ты чувствуешь ее специфический запах, не духи или дезодорант, а то, как, вероятно, пахнет ее дом, когда впервые входишь внутрь. Огуречное мыло с примесью чего-то затхлого. Прядь ее волос коснулась твоей рубашки, попала тебе под мышку и поднимается в воздух от твоего дыхания. Нежная, женственная, парящая.
К твоему удивлению, тебе вспоминаются имена. Ты так редко думаешь об этих Девочках как об отдельных людях, но в этот момент они кажутся другими. Уникальными и требовательными. Иззи, Анжела, Лила. Дженни.
– Вам удобно? – спрашивает медсестра.
– Нет, – отвечаешь ты.
– Это из-за капельницы? – спрашивает она.
– Нет, – отвечаешь ты.
Она выходит из комнаты.
Какой-то звук за занавесками. Шарканье ног, неразборчивый шепот. Свидетели.
Прежде чем ты успеваешь подготовиться, занавески раздвигаются, и ты больше не один.
В окне справа появляется мать Дженни.
Теперь она сгорбленная, пожилая. Лицо у нее изможденное – даже на суде, во время вынесения приговора, она не выглядела так, как сейчас. Над воротом жакета мать Дженни выглядит опустошенной, слезы быстро и беззвучно катятся по ее бледным щекам. По тому, как она хмурится, ты понимаешь: она оплакивает Дженни, но не только. Эта женщина знает тебя почти тридцать лет, и ты распознаешь ее сокрушительную жалость. Мать Дженни оплакивает и тебя. Рядом с ней неподвижно стоит Хейзел. Она пристально смотрит на тебя без страха и колебаний. Ты помнишь, как Хейзел украдкой бросала на тебя взгляды с другого конца гостиной, как она хотела тебя. Сейчас она не улыбается. Она не плачет. Она лишь устремляет свой взгляд прямо в твою беспомощность. Встревоженный, ты понимаешь, что именно так смотрела на тебя Дженни. С твоего ракурса с каталки Хейзел кажется такой же неумолимой, как и сама Дженни. Такой же непостижимой. Твоя рука дергается под ремнем, инстинкт твоего тела жесток – ты хочешь прикоснуться к ней в последний раз.
А вот и она. В окне слева.
Блу стоит рядом с Тиной, ее рыжеватые волосы зачесаны назад. Ее черты округлились, она повзрослела. Блу похожа на летний вечер. На прогулку в сумерках по заросшим мятликом полям, на нежные руки, убирающие волосы с твоих глаз. При виде веснушчатого носа Блу ты слышишь голос своей матери отчетливее, чем когда-либо прежде.
Бегут секунды. Ты случайно ловишь свое отражение в стекле. Ты прозрачен среди их лиц. Ты уже наполовину призрак. Твои скулы кажутся впалыми, очки слишком велики для твоего лица. Ты с ужасом видишь, что в эти последние минуты ожидания ты выглядишь всего лишь собой.
