Через день я встретился с Болдыревым. Оказалось, что мы немного проиграли и решили в компании идти дальше. Так продолжалось несколько дней. В Новочеркасске, как и во всех городах России, обыватели проводили свободное время за картами и за выпивкой. С Болдыревым я уже был на «ты» и стал подумывать, что пора начать расследование.
В ближайшее воскресенье я пригласил Болдырева к себе в гостиницу пообедать. По заведенному порядку добросовестно выпили. В разговоре я, между прочим, сказал: теперь я человек обеспеченный, могу спокойно жениться и обзавестись семьей. Артель застраховала меня в пять тысяч рублей на случай смерти и увечья.
– Вот ты и сообрази: мой пай стоит четыре с половиной тысячи, да пять тысяч рублей на случай смерти или увечья, значит, могу жениться спокойно, семья будет обеспечена. Страховой полис я взял в Ростове на имя Волкова, под фамилией, по которой я жил.
Болдырев посмотрел полис и спросил, почему нас застраховали в обществе «Россия», а не в «Саламандре», которая не придирается при платежах, и стал мне пояснять довольно обстоятельно об условиях страхования на случай увечья.
На мой вопрос, откуда он так все хорошо знает, Болдырев ответил:
– Я, брат, сам был застрахован в сорок тысяч рублей и получил полную сумму за полученное увечье. У меня тогда погибла рука, а потом, как видишь, вылечился.
– Повезло тебе здорово, – сказал я. – За сорок тысяч рублей можно и с одной ручкой хорошо прожить, не страшно…
И тут-то Болдырев, хитро подмигнув, сказал:
– Заручись-ка, брат, еще одним полисом, насколько хочешь, может быть, и тебе повезет.
Я засмеялся.
– Шутишь, – говорю.
А он:
– Посмотришь, шучу ли.
Я не продолжал разговор. Вечер мы провели в клубе. В игре нам не везло, я подсыпал еще двести рублей. Наш вчерашний разговор, видимо, интриговал Болдырева, и, когда мы встретились на следующий день, он спросил:
– Что ж ты, будешь страховаться? Я хочу, чтобы ты обеспечился, и я копеечку наживу. Решай, брать, деньга сама к тебе лезет. Не зевай.
– Ну, что ж, – согласился я. – Если не шутишь, то пойду за тобой. Научи, а мне получить полис очень легко, так как меня уже освидетельствовали и в Обществе знают.
Через несколько дней я привез полис на пятьдесят тысяч рублей, который был выдан на мою фиктивную фамилию, и показал Болдыреву, спросив, что будем дальше делать. Закусили, посидели, поужинали, Болдырев спросил:
– Если ты получишь пятьдесят тысяч рублей, то сколько мне уделишь?
Я ответил, что это зависит от него. Он мне объяснил:
– Видишь ли, у тебя будут расходы немалые; тебе придется платить еще одному человеку, да докторам, да поездки и служить не сможешь несколько месяцев, вот, я и считаю, что мне дашь, когда получишь деньги, пять тысяч рублей. Да за операцию придется дать не меньше десяти тысяч, а может, поторгуешься. Обработает тебя одна мадам, и она потребует авансик – пару тысчонок. Вот к этой даме я тебя направлю с письмом. Поедешь в местечко Смела Киевской губернии, найдешь там парикмахера Бермана и скажешь, что у тебя есть поручение к Марии Самойловне Эйхенгольц. Она его теща. Эта женщина, брат, министерская голова, за пояс заткнет любого профессора. Она тебе оборудует всю историю, ты не бойся, я и сам получил деньгу, и приятеля одного устроил. Помогу и тебе. Парень ты башковитый, но язык держи, знаем ты да я.
Итак, половина дела, самая главная, была проделана. Я оказался на верном пути, почему необходимо было спешно двинуться дальше. Я взял новый полис в страховом обществе на пятьдесят тысяч рублей, выписанный задним числом на шесть месяцев раньше. Биржевая артель дала мне удостоверение, что я командируюсь в Шев, в правление Юго-Западных дорог для переговоров по делу[214].
Получив паспорт на имя купца Волкова и удостоверение градоначальника о моей действительной личности, о командировке для розыска по уголовному делу и об оказании мне местной властью необходимой помощи, взяв с собой четыре тысячи рублей, я поехал в местечко Смела. Разыскав парикмахера, я спросил, где могу передать Марии Самойловне письмо, и он назначил прийти вечерком. В его квартире я познакомился с М. С. Эйхенгольц, женщиной сорока пяти лет приятной наружности. Она недурно говорила по-русски и, видимо, привыкла общаться с людьми. Держалась она спокойно, не без достоинства. Я сказал, что привез ей поклон от Болдырева. Она сделала удивленный вид, точно впервые слышит такую фамилию. Я непринужденно сказал; что она принимает меня за кого-то другого, что Болдырев мой друг, что я знаю дела его и Медведева, что моя большая надежда на ее помощь, так как мои торговые дела сильно пошатнулись. Все это я сказал, улыбаясь, и шутливо закончил:
– Пожалейте сироту, будьте мне мамашей.
Эйхенгольц успокоилась, улыбнулась, но тотчас стала очень серьезна и со вздохом сказала:
– Чего они там все спешат и спешат, не окончили одно дело, новое начинают, а я мучаюсь и не имею покоя. Ну что там пишет Болдырев?
Я передал ей письмо. Прочитав, Эйхенгольц сказала:
– Ну, поживите с нами, познакомимся, а там увидим, как и что сделаем.
