Перед уходом Эйхенгольц сказала, что поезд уходит в 7 часов 30 минут и чтобы я на вокзале к ней не подходил, а она сама найдет мое купе. На следующий день я был у пристава, где застал моих сотрудников: бравого жандармского вахмистра и помощника пристава. Я им сказал, чего от них требую. Они должны, как только поезд будет подан, незаметно сесть, если можно, в тот же первый класс, где я буду иметь купе, номер которого будет знать жандармский вахмистр, или в соседнем вагоне. Когда поезд отойдет от станции Смела, то, спустя минут десять, они должны подойти к занимаемому мною купе и, сильно постучав, потребовать открыть дверь. Я открою и затем дам указание, чтобы они охраняли вещественные доказательства, которые окажутся в купе, и то лицо, которое со мной окажется в купе.
Мои будущие сотрудники задали мне несколько вопросов, из которых я заключил, что они толковые и бывалые люди. Наступил вечер. Я поехал на вокзал заблаговременно. Жандармский ротмистр позаботился, чтобы мне было отведено купе. Эйхенгольц сидела в буфете с небольшим саквояжиком в руках.
После первого звонка я прошел в вагон, занял купе, оставив дверь открытой. Ко второму звонку пришла Эйхенгольц, и я запер дверь. Мы сели. Когда поезд двинулся, я передал Эйхенгольц конверт с деньгами и векселями. Она открыла саквояж и положила все туда. Я сказал, что решил сделать укол в ногу и снял ботинок. Эйхенгольц вынула из саквояжа подсвечник со свечой, коробочку со шприцем и небольшую бутылочку с какой-то жидкостью. Чтобы выгадать время до прихода сотрудников, я сказал, что все же беспокоюсь, ибо и от маленькой операции может произойти заражение. Эйхенгольц успокаивала меня, что мне совершенно не о чем беспокоиться. В этот момент раздался грозный стук в дверь и требование немедленно открыть. Эйхенгольц, сильно взволновавшись, дрожащими руками хотела схватить пузырек, но я с силой оттолкнул ее в сторону и быстро открыл дверь. Когда Эйхенгольц увидела вошедших, то впала в полуобморочное состояние. Закрыв дверь, я приказал помощнику пристава охранять саквояж, а вахмистру сесть около Эйхенгольц и обратить внимание, что они застали меня без ботинка на правой ноге[215].
Помощник пристава вынул все вещи из саквояжа и начал составлять опись. Эйхенгольц пришла в себя и истерично закричала, обращаясь ко мне:
– Змея, змея проклятая, ты залез в мою душу и потопил меня, – причем неистово стала ругаться, рвать на себе волосы и биться головой о стенку купе.
Я на нее прикрикнул, пригрозил связать и заткнуть рот, если она будет кричать. Содержимое в бутылочке, судя по запаху, было обыкновенным керосином, затем был шприц, маленькая записная книжка и мой конверт с деньгами и векселями. Когда же я стал ощупывать дно саквояжа и поднял [его] вверх, то нашел конверт, в котором лежали 5 вексельных бланков за подписью Штарка на сумму всего пятьдесят тысяч рублей и письмо Болдырева, которое я ей передал. Потянулись скучные часы переезда до Киева, куда мы должны были приехать поздно ночью. Спать нельзял. Я был очень утомлен. Эйхенгольц притихла, но не спала. Вдруг она обратилась к помощнику пристава и спокойно заявила:
– Я прошу вас записать в протокол, что вещи, которые вы нашли в моем саквояже, подбросил вот этот человек, – и указала на меня. – Я ехала с ним, чтобы показать имение, которое он будто хотел купить, но он меня обманул, и зачем он это делает, и какие вещи он мне подбросил, я не знаю. Он зажег свечу, сказав, что темно читать, а сапог снял, потому что жаловался на боль в ноге.
Дальнейший проезд в Киев, составление протоколов, арест Эйхенгольц и выполнение всех требуемых по закону действий, необходимых для дальнейшего отправления Эйхенгольц в Ростов в распоряжение прокурорского надзора, я совершил в тот же день. Дело по обвинению Мариам Эйхенгольц, Англиченкова, Штарка, Болдырева и Медведева в причинении себе искусственного увечья с целью получения застрахованного капитала поступило к судебному следователю, все подсудимые были заключены в тюрьму, были допрошены многочисленные свидетели в разных, близких и отдаленных, местах, и дело заняло много месяцев. Все подсудимые отрицали свою вину, несмотря на собранные подавляющие улики.
Эйхенгольц, узнав, кто я, неизменно твердила:
– Страховые общества подкупили Склауни; он сочинил это дело и подбросил мне шприц и другие вещи.
Англиченков и Штарк отказались от лечения в тюрьме и не хотели подвергнуться рентгенизации.
Дело слушалось в Ростове при переполненном зале[216]. Все подсудимые, пригласили себе защитников, а Эйхенгольц был назначен по ее просьбе защитник от суда. На 6-й день слушания дела, после вечернего перерыва, Эйхенгольц просила суд разрешить ей сделать заявление. И она дословно сказала следующее:
