– Позовите, пожалуйста, капитана, — попросил сквозь слезы Рыбинский…
Войдя в комнату, я с трудом узнал Костю. Он осунулся, пожелтел, выглядел на много старше своего возраста. Да и былой уверенности в нем уже не чувствовалось. Взгляд потускнел. Даже мое появление не вызвало какого-либо оживления на лице разведчика. Его взгляд умоляюще устремился ко мне, как будто от меня зависело – жить ему или умереть. Тяжелый комок подкатил к моему горлу. Я не мог выговорить обычных слов приветствия.
– Товарищ капитан, скажите им, чтобы не отнимали У меня ногу, — чуть слышно прошептал обессиленный Костя.
– Это, Костик, делается, чтобы спасти твою жизнь, — ответил я.
– А зачем мне жизнь, безногому?
– Но руки и одна нога будут здоровы? Пойдешь учиться…
– Не говорите об этом, — прервал он меня. — Я хочу одного — остаться с ногами или… Не разрешайте им резать.
– Я не имею права запретить. Они специалисты и лучше нас с тобою знают, что делать…
– Эх, товарищ капитан, не хотите мне помочь! А я так верил вам, так надеялся на вашу помощь! — не сказал, а простонал Костя.
Эти слова словно кнутом стегнули меня по сердцу. Вспомнил вдруг первую встречу с Костей в Ельце. Передо мною стоял тогда длинный, худой, веселый юноша с озорными глазами и белым пушком вместо усов. Первые робкие наши шаги в тылу фашистов. Первый бой, разведка, диверсии на железной дороге. И везде боевой, озорной Костя, Костя, Костя!… Наконец последний бой в Бухче и ранение. Сколько вместе пережито, выстрадано! Да разве можно все это забыть?!
– Скажите, пожалуйста, есть хоть малая надежда на выздоровление без ампутации? — спросил я врача.
Тот долго молчал, думал, а затем ответил:
– Один против ста!
– Будем надеяться, что это тот именно случай…
– Что ж, будем надеяться на его силу воли и молодой организм, — согласился врач.
И тут-то Рыбинский, прислушивавшийся к нашему разговору, не выдержал и разрыдался, как ребенок. Мне стало душно в доме, захватило дух, я с глазами полными слез выскочил во двор и лицом к лицу столкнулся с комиссаром Рудневым. Стыдясь своих слез, я отвернулся от него, схватил горсть снега и начал им растирать лицо.
– В чем дело? — забеспокоился Семен Васильевич и, почуяв что-то неладное, поспешил в дом.
А вечером на улице я повстречал комиссара. Он положил мне руку на плечо, посмотрел пристально в глаза и задушевно сказал:
– Не стыдись, капитан, искренних и честных слез. Это хорошо. Вот так!
К счастью вскоре прилетели самолеты. С первым же на Большую землю улетел Костя Рыбинский. Долго шла борьба за Костину жизнь. И все-таки врачи одержали верх. Жизнь и нога Рыбинскому были спасены.
Да разве один Костя! А Миша Федоренко, Федя Горкунов, Ваня Мизерный, Коля Щербаков, Илья Краснокутский – разве они менее мужественно переносили тяжелые ранения?
Явно не везло Нине Созиной. За рейд она была дважды ранена. Удивительной храбрости девушка. В бою всегда впереди.
Впервые я увидел Нину в прошлом году, когда с группой разведчиков возвратился в Брянские леса и присоединился к партизанскому отряду.
Красивая, стройная пятнадцатилетняя девушка, с открытым и смелым взглядом черных глаз, по-детски чистой и приветливой улыбкой, она с любопытством рассматривала каждого из нас. На ее правом плече свободно висел автомат, а руки по-мальчишески глубоко засунуты в карманы брюк. Сходство с мальчишкой дополняли короткие волосы. И лишь длинные черные ресницы придавали лицу девичью нежность.
Нина была частым гостем на наших литературных вечерах у костра. Она внимательно слушала рассказчиков, по-детски заливисто хохотала над веселыми похождениями Швейка и не по возрасту была серьезна, когда слушала о судьбе Тараса Бульбы.
Еще тогда я заметил, с каким вниманием к девушке относились товарищи, и невольно сам проникся к ней уважением. Со временем от партизан, а частично от самой Нины, я узнал о ее жизни.
С первых дней немецкой оккупации четырнадцатилетняя комсомолка Нина Созина включилась в активную борьбу дротив захватчиков. Она с подругами приходила к леснику Григорию Ивановичу Замуле, который имел приемник, слушала передачи из Москвы, записывала сводки Совинформбюро, размножала их от руки и расклеивала в селах Юрьеве и Новой Слободе Путивльского района. Гитлеровцы и их цепные псы – полицаи выходили из себя, грозились расправой над населением. Но виновников не находили. А когда утром 7 ноября 1941 года жители Юрьева с трепетным замиранием сердца любовались развевавшимися красными флагами, фашисты начали поголовные аресты. Была арестована и Нина.
На допросах ей грозили всякими карами, но девушка не сдалась. Тогда гитлеровцы попытались лестью добиться признания девушки и выдачи подпольщиков. На все вопросы Нина отвечала одно и то же: «Не знаю». Так же вели себя и остальные арестованные. Немцы ничего не добились, продержали под арестом в Путивле две недели и за отсутствием улик отпустили.
Выйдя на свободу, подружки Нины сразу же ушли в партизаны. Она же этого осуществить не могла. Стало известно, что отец Нины, тяжелораненый, находится в немецком плену в хуторе Михайловском.
