Идем прямо к старосте. Он оказался дома. Я приказал собрать для раненых немецких офицеров хлеба, масла и яиц. Староста послал сына за полицейскими. Те явились быстро и пошли по дворам выполнять распоряжение. Не успели мы пообедать, а к дому старосты подкатила подвода, груженная буханками хлеба, яйцами и живыми гусями. Масла не было ни грамма. Я дал соответствующий нагоняй старосте, потребовал заготовить масло и пообещал через пару дней снова наведаться.
Время клонилось к вечеру, и мы попросили охрану. Староста, кроме ездового, выделил пять полицейских. Два из них шли впереди подводы, а три за повозкой. Мы замыкали шествие.
Как только дозорные полицейские поравнялись с ветряком, партизаны срезали их очередями из автоматов. Остальные, бросив подводу, попытались бежать, но мы с Колей заставили их поднять руки… Перепуганные стрельбой гуси подняли неистовый крик.
Не теряя времени, мы уселись на подводу и погнали лошадей в сторону леса подальше от села. В Брусках поднялась тревога. Сгустившиеся сумерки избавили нас от преследования.
– Ну, а как же с яйцами? — допытывался Юра Корольков.
– Прежде чем приступить к яйцам, мы решили рассчитаться с гусями, — продолжал Зеболов. — Живых тащить не могли, а зарезать – через пару дней протухнут. Выпустили их в первую попавшуюся речку.
Первым на яйца набросился Бардаков. «Смотрите, — говорит, — как надо пить сырые яйца». Он проколол скорлупу с двух сторон, приложился губами к одному из отверстий, сильно потянул в себя и тут же его начало выворачивать наизнанку. «В чем дело?» — спрашиваем. А он никак не может выговорить слова. Наконец выдавил через силу: «Цы-ыпленок».
— Цыплёнка проглотил, — стараясь перекричать хохот партизан, выкрикнул Юра.
– Нельзя сказать, чтобы это был цыпленок в полном смысле слова, — переждав приступ смеха товарищей, продолжал Володя. — Он еще не пищал…
Последние слова Зеболова вызвали новую волну смеха.
– Начали одно за другим разбивать яйца, — серьезно продолжал Володя, — все тухлые. Из двухсот штук так и не нашлось ни одного свежего. Вонища от них. Пришлось забрать с повозки хлеб, отпустить на волю лошадей и уйти.
– Удружили вам жители Брусков, — сказал Черемушкин.
– Это они не нам, а немцам… Хотя у нас кишки играли марш, мы не обижались, а радовались, что крестьяне так относятся к оккупантам, — заключил свой рассказ Зеболов.
Выслушав Володю, партизаны начали припоминать другие случаи, когда население срывало поставки продовольствия для немецкой армии. То картофель подморозят, то молоко разбавят водой, то скот укроют, а если сделать этого нельзя, угонят его к лесу и отдадут партизанам…
В эти дни соединение жило единой мыслью: когда же прилетят самолеты и доставят нам боеприпасы, а от нас заберут тяжелораненых.
Благодаря комиссару Рудневу в отрядах стала традицией забота всех партизан о раненых товарищах. Во время боя раненым обеспечивалась безопасность, в санитарный обоз выделялись лучшие лошади и транспорт. Теплая одежда и лучшие продукты в первую очередь предназначались раненым. На дневках их распределяли в лучшие дома. До тех пор, пока не устроены и не накормлены раненые, командиры подразделений не отдыхали. На каждых двух-трех раненых выделялись санитарки. Возле раненых, которые находились в тяжелом состоянии, круглые сутки дежурили врачи, сестры и санитарки.
Каждый партизан считал святым долгом при любой возможности навещать своих раненых товарищей. И когда бы ты ни пошел к раненым, всегда там застанешь Ковпака, Руднева, Базыму, Андросова или Панина.
Раненых разведчиков мы с Ковалевым, Черемушкиным и Зяблицким обходили два раза в день — утром и вечером. И всякий раз, как только переступишь порог хаты, к тебе обращаются измученные, но повеселевшие взгляды товарищей. У тебя сердце щемит от их взглядов, и ты стараешься сделать что-либо хорошее для них, подбодрить, вселить уверенность в выздоравливание, возвращение в строй. Нечего греха таить, иногда приходилось и кривить душой. Видишь, что жизнь товарища угасает, а сказать об этом не можешь, да и не имеешь морального права. Наоборот, стараешься отвлечь внимание раненого от мысли о смерти. Он верит тебе и героически переносит мучения.
Я всегда с гордостью вспоминаю мужество Кости Рыбинского. У него было тяжелое ранение в ногу с переломом кости. Непрерывные марши по тряским дорогам растравляли рану. Она не заживала, а, наоборот, с каждым днем становилась хуже. Нога опухла и превратилась в колоду. Средств, которые могли бы облегчить страдания Кости, партизанские врачи не имели.
У Рыбинского началось нагноение. В комнате стоял тяжелый запах разлагающегося тела. Врачи единодушно решили: для того чтобы спасти жизнь, надо ампутировать ногу. Так же думал и я. Но Костя категорически отказывался от этого. Он надеялся на выздоровление и терпеливо переносил боли. Он почти не спал, но стонов его никто не слышал. Удивительно стойкий человек!
Пришло время, и врачи объявили Рыбинскому свое окончательное решение: отнять ногу. Раненый протестовал, уговаривал, просил не делать этого. Врачи были неумолимы, правота на их стороне.
