Маленький телевизор работал скорее фоном. Из двадцати семи человек (столько было в нашей камере) его смотрели только я и Виктóр.
Виктор – здоровенный негр из ЮАР, стал объектом насмешек из-за того, что очень не любил, когда бразильцы окликали его «гринго».*
Нас всех так называли.
Всем было все равно – всем, кроме Виктора. Он всегда страшно, как-то по-детски обижался, что очень забавляло бразильцев, а бразильцы очень не любят отказывать себе в удовольствии. Поэтому «гринго» они называли его постоянно. Он подходил к бразильцам и в очередной раз говорил, что его зовут Виктор, – те с улыбкой его выслушивали и соглашались: «Хорошо, хорошо, Гринго-Виктóр».
Он стал обладателем двойного имени Гринго-Виктор.
Вот так мы сидели с Гринго-Виктором и смотрели ТВ. Вообще это было немного странно, так как мы ничего не понимали по-португальски.
Виктор смотрел сосредоточенно и задумчиво, я – расслабленно и рассеянно. Кажется, наши мысли были где-то далеко, а телевизор выполнял роль огня, костра, как у наших предков.
Кто-то играл на гитаре. Корели (парагваец с лицом двенадцатилетнего ребенка, ростом около ста пятиде-сяти сантиметров; этого «малыша» поймали в аэро-порту: он вез два чемодана, которые были с ним одной высоты, а в чемоданах была только марихуана общим весом девяносто пять килограммов, хотел бы я посмотреть на это зрелище) лежа чистил зубы, смотря в потолок. Кто-то спал – или делал вид, что спит.
Витас (литовец; вез из Амстердама чудодейственные таблетки – говорит, что не знал, так все говорят, причем искренне) рисовал на бумаге очередную татуировку. Макет, так сказать.
Да, сколько здесь дураков. И я среди них.
Я сказал Виктору: «World is crazy», и мы рассмеялись.
Мы расслабились.
Нам было хорошо.
Я поблагодарил Бога за то, что прошел еще один день.
Воздух
В воскресенье в бразильских тюрьмах день семьи.
К тебе могут прийти – непосредственно в камеру – твои родственники: родители, дети, сестры, братья и супруги. Естественно, не с пустыми руками – с едой и прочим.
С самого утра бразильцы начинают готовить камеры к приходу гостей, создавая атмосферу праздника, чистоты и интимности. Развешивают различные украшения, рисунки, поделки и так далее. Для придания интимности используются простыни, которые вешаются на кровати; так же, при помощи простыней, зонируется и все пространство камеры. В целом она преображается и уже не выглядит такой убогой.
Заключенные гуляют весь день. А те, к кому пришли, уединяются в камерах. Для туалета используются пустующие камеры.
Бразильцы объяснили мне только одно
правило: не следует пялиться на входящих женщин.
Все заключенные, когда на территорию нашего отсека входила женщина, начинали демонстративно смотреть в пол или разворачивались в другую сторону. Выглядело это достаточно комично: люди, шедшие в одну сторону, вдруг неожиданно меняли маршрут и начинали идти в противоположную сторону. Я вначале тоже неукоснительно следовал этому правилу, затем – уже с меньшим рвением. Не люблю так дотошно соблюдать правила, ведь главное – их смысл, а не форма. Просто не пялился, маршрут движения резко не менял – со стороны бразильцев претензий не было.
Необычно видеть на территории тюрьмы женщин, стариков-родителей и особенно маленьких, порой даже грудных детей. Первое время это даже шокировало. А затем расслабляло.
Атмосфера праздника и семьи постепенно проникала в стены тюрьмы. И тюрьма становилась более человечной.
Сцены встреч молодых людей (основной контингент обитателей тюрьмы – это все-таки молодые люди или люди среднего возраста, к которым также применимо выражение «молодой человек») с родителями, детьми и женами были очень трогательными.
Иногда у суровых бразильских парней можно было увидеть даже слезы.
Которых они не особенно и стеснялись.
Это были не рыдания, а то, что называется
«скупая мужская слеза».
По их лицам, мимике, движениям рук можно было понять, как для них важны эти встречи.
Как они ценят пришедших к ним родителей, не выпускают из рук маленьких детей, крепко держат в своих объятьях жен и подруг.
Когда входили родители или жены, кто-нибудь из бра-зильцев громко кричал имя того, к кому пришли, и тот бежал навстречу своим близким.
Бежали и пришедшие, особенно матери. Это исходило откуда-то…из сердца. Их бег не сочетался и дисгармонировал с их телом.
Полные, грузные пожилые женщины неловко вприпрыжку ковыляли к своим сыновьям.
Отцы не бежали, сдерживали себя, но часто первыми начинали скупо плакать… И обнимали выбежавшего навстречу сына очень и очень крепко, как будто боялись, что это в последний раз.
Хотели обнять родное. Ценное.
Про возлюбленных и говорить не приходится: они быстро скакали навстречу друг другу, и если родители еще могли какое-то время постоять в общем пространстве, что-то говоря сыновьям, то влюбленные сразу после обнимания, взявшись за руки, стремительно удалялись в камеру.
Волнительны и трогательны были и сцены расставаний.
Именно в это время плакали уже сами заключенные.
Они понимали, что сказка закончилась и принцесса вновь превратилась в Золушку.
