В результате Савва весьма облегчил мою задачу. Сотрудник флотской газеты, он был здесь у торпедников, что называется, своим человеком. Савва помог мне сориентироваться в здешней обстановке, быстро собрать интересный материал и, конечно, представил меня командиру, который произвел на меня прекрасное впечатление. Представитель старинной русской династии флотских офицеров, типичный ленинградский интеллигент и дерзкий вояка, капитан 1-го ранга Кузьмин действительно оказался яркой личностью, и я даже теперь, по прошествии стольких лет, с удовольствием вспоминаю свою краткую встречу с ним.
Кроме того, Савва познакомил меня с инженером В., энтузиастом идеи строительства приливно-отливных электростанций, который когда-то облюбовал эти края для своих энергетических экспериментов, а после нападения немцев построил на полуострове Рыбачьем надежные укрепления. У инженера обнаружилась фляга со спиртом, и мы втроем не заметили, как в байках и разговорах прошла ночь, тем более что в нашей пещере вход не был задернут плащ-палаткой, а солнце и не думало заходить.
На следующее утро я вернулся в Полярное, а еще через два дня - в Беломорск.
Мои корреспонденции во фронтовой газете о действиях Северного флота кому-то понравились в Политуправлении, и примерно через месяц я был снова командирован в Полярное для сбора материала ко Дню военно-морского флота. Я ехал туда в приподнятом настроении, предвкушая встречу с людьми, которые в тот раз выказали свою искреннюю расположенность ко мне, и потому мог рассчитывать на дальнейшее укрепление приятельских связей.
Прибыв на место, я прямо с пирса отправился к Марьямову и, так как Герман опять куда-то уехал, без всяких обсуждений получил в свое распоряжение его койку. Саша был со мной так же приветлив, так же любезен, даже, как мне вдруг почудилось, еще более предупредителен, хотя какая-то подчеркнутость в выражении симпатий, на мой слух, не вязалась со всем стилем принятых тут намеренно слегка грубоватых изъявлений дружбы. Самое странное, что подобная преувеличенность симпатий ко мне проскользнула и в приветственных возгласах Сашиных соседей по квартире - кинооператора и начфина.
«А может, мне это только мнится? » - подумал я и постарался отмахнуться от этой мысли.
Все разъяснилось само собой, едва я встретился с Фурманским.
- После твоего отъезда, - рассказывал он, - у писателей был большой сбор, все изрядно хватили и выдавали на-гора байки, одна хлеще другой, преимущественно про амурные дела. А Савва Морозов не нашел ничего лучше, чем рассказать со всеми подробностями историю твоей сестры... Что и говорить - сенсация, конечно, - задумчиво произнес Павел. - Я-то ведь тоже ничего про это не знал, - добавил он не без укоризны.
- А кто был в тот вечер? - хмуро осведомился я, будто это обстоятельство что-то меняло в создавшейся ситуации.
- Ну, как обычно, все наши... Петя был, - и Павел назвал фамилию цензора флота. - Плюс две врачихи... С подплава два или три человека. Из редакции. Композитор наш... А какое это имеет значение - народу было много и всякого...
Расстроенный до последней степени, я немедленно вернулся к Марьямову, чтобы забрать свои вещички - шинель и полевую сумку, и уже через полчаса оформил себе койку в офицерском общежитии.
До сих пор со стыдом вспоминаю свое объяснение с Сашей и его соседями. Все четверо - взрослые интеллигентные люди, уже повидавшие в жизни всякое, мы дружно толковали о моем переселении в общежитие, суеверно, вернее, трусливо обходя истинную причину происходящего. Надо отдать должное хозяевам, они отговаривали меня от переезда, но все-таки не слишком решительно, скорее как-то задумчиво, словно взаправду взвешивая, где мне будет удобнее (будто тут могло быть два мнения). И я тоже лицемерил, уверяя Сашу, что длительная вагонная жизнь приучила меня довольствоваться малым, что в общежитии я, по крайней мере, буду знать, что никому не причиняю беспокойства своими неожиданными приходами и уходами, своим неопределенным режимом, и оттого мне будет лучше работаться. А о том, что своим присутствием я могу навлечь на него крупные неприятности, у меня язык так и не повернулся сказать вслух, хотя мы все четверо прекрасно понимали, о чем речь. Мы все, кроме, может быть, начфина, не раз смотревшие в глаза смерти, в данном случае боялись называть вещи своими именами. Мы все руководствовались подлой тактикой ханжеского умолчания, поскольку, по нашим понятиям, ситуация безусловно была подведомственна компетенции органов.
Это был давно пронизавший всю жизнь советских людей страх. Страх не военный, а гражданский. Страх грозящего человеку тотального беззакония. Страх, парализующий волю человека именно как гражданина. Страх самый специфичный и унизительный, ибо более всего посягающий на человеческую порядочность.
Для меня поездка была уже перечеркнута. Но редакционное задание требовалось выполнить при всех условиях, и я горячо взялся за работу, чтобы свести срок своего пребывания в Полярном до минимума.,
