– Что это такое? Поэзия – это нежность и теплота, искренность и задушевность. А здесь даже не жалобы – просто-напросто ругань! Одни шипы вместо цветов! Жалобы – это уже плохо, что же говорить о ругани? Но оставим литературу – ведь они отреклись от отцовского престола, какие же они после этого почтительные сыновья? А здесь занялись критикой правительства, что тем паче не подобает благонамеренным подданным… Нет, я отказываюсь писать!..
Неграмотные поселяне мало что уяснили из его рассуждений, но по гордо-негодующему тону поняли, что он решительно против, так что лучше отступиться. На этом похороны Бои и Шуци, можно считать, завершились.
В летние ночи, когда спадал зной и все выходили на свежий воздух, о братьях иногда вспоминали. Кто говорил, что они умерли от старости, кто уверял, что от болезни; некоторые считали, что стариков прикончили бандиты, они, мол, и унесли их теплые халаты. А еще кто-то сказал, что на самом-то деле старики, скорей всего, сами уморили себя голодом: Ацзинь, служанка господина Бинцзюня Младшего, рассказывала, как дней за десять до смерти стариков она ходила на гору и посмеялась над ними. Эти олухи всегда были слишком высокого о себе мнения, ну а тут, видать, разобиделись, сгоряча отказались от пищи, ну и доигрались – с голоду умерли.
После этого Ацзинь весьма поднялась в общественном мнении, ее хвалили за находчивость – хотя кое-кто и был поражен ее бессердечием.
Сама же Ацзинь считала, что не имеет к смерти стариков ни малейшего отношения. Она, конечно, ходила на гору и что-то там в шутку сказала, все это так, но ведь это была только шутка! И то, что два дурака решили после этого показать характер и отказались есть папоротник, – это тоже было, только умерли они не от этого. Напротив – к ним было привалила большая удача.
– У Небесного Владыки доброе сердце, – рассказывала Ацзинь. – Он увидел, в какое нелепое положение они себя поставили, видел, что их ожидает голодная смерть, и повелел оленьей самке поить их молоком. Это ли не было величайшей удачей?! Не сей, не паши, дров не руби – знай посиживай, а оленье молоко каждый день само в рот льется. Но ведь подлой кости благородство неведомо. Этот младший-то, как уж его там звали, вошел во вкус – молока ему показалось мало. Пьет молоко, а про себя соображает: олениха-то жирная и, верно, вкусная, вот убить бы ее да съесть. И уж тянется потихоньку за камнем. Только невдомек ему было, что олениха-то – тварь догадливая – мигом сообразила, что у него на уме, мелькнула, как дымок, – только ее и видели. А Небесному Владыке такая жадность показалась просто отвратительной – и он приказал оленихе больше к ним не ходить. Что же им оставалось, как не умереть с голоду? Так что вовсе это не из-за моих слов, а все из-за их же собственной жадности и обжорства!..
Дослушав рассказ, слушатели вздыхали с облегчением: у них будто гора свалилась с плеч. И если кто и вспоминал еще иногда о Бои и Шуци, то уже как-то смутно: где-то под скалой сидят на корточках два старика и, жадно работая челюстями, тряся седыми бороденками, вовсю уплетают оленину…
Гунсунь Гао[290], ученик Цзы Ся[291], уже несколько раз наведывался к Мо-цзы, но не заставал его дома. Лишь явившись в четвертый или пятый раз, он прямо в воротах столкнулся с только что вернувшимся хозяином. В дом вошли вместе.
После обычных церемоний гость, разглядывая дырявую циновку, вкрадчиво спросил:
– Так вы, учитель[292], против войны?
– Именно так! – ответил Мо-цзы.
– Следовательно, благородные мужи не должны сражаться?
– Само собой! – сказал Мо-цзы.
– Но ведь даже собаки и свиньи дерутся, а уж людям…
– Эх вы, конфуцианцы! На словах превозносите Яо и Шуня, а сами готовы учиться у собак и свиней. Жаль мне вас! – И Мо-цзы ринулся на кухню, бросив на ходу: – Впрочем, тебе этого не понять…
Миновав кухню и заднюю калитку, он подбежал к колодцу, повернул ворот и вытащил с полбадьи воды; черпая воду горстями, сделал с десяток глотков, опустил бадью, обтер рот рукой и вдруг крикнул, глядя в сад:
– Алянь! А ты почему вернулся?
Тот уже бежал ему навстречу, а подбежав, почтительно вытянулся, опустив руки по швам, и воскликнул:
– Учитель! – После чего продолжал с легким раздражением: – Я отказался работать. У них слова расходятся с делами: обещали тысячу мер проса, а дали только пятьсот. Мне пришлось уйти.
– А если бы тебе дали не тысячу, а больше, ты бы тоже ушел?
– Нет, – ответил Алянь.
– Значит, причина не в том, что слова расходятся с делами, – просто тебе мало дали!
И, забежав на кухню, Мо-цзы крикнул:
– Эй, Гэн Чжу-цзы[293]! Замеси-ка тесто из кукурузной муки!
Молодой и расторопный, Гэн Чжу-цзы уже спешил к нему из дома.
– Провизии заготовить дней на десять? – спросил он.
– Да, – ответил Мо-цзы. – А что, Гунсунь Гао уже ушел?
Гэн Чжу-цзы рассмеялся:
– Ушел. Гневался очень. Сказал, что наша проповедь всеобщей любви наносит ущерб почитанию родителей, а посему уподобляет нас скотам[294].
Мо-цзы усмехнулся.
– Идете в Чу[295], учитель? – спросил Гэн Чжу-цзы.
