Впрочем, хорошего о братьях рассказывали больше, чем дурного. В конце концов взглянуть на них явились даже несколько барышень и дам – однако на обратном пути гостьи лишь разочарованно покачивали головой: по их словам, их просто надули – старики оказались «совсем неинтересными».
Слухи о братьях-отшельниках пробудили наконец любопытство у самого господина Бин-цзюня[287] Младшего – первого лица на деревне. Он приходился дальним родичем шанской государыне Дацзи и совершал жертвенные возлияния на пирах. Предугадав изменчивость судьбы, он снарядил пятьдесят возов с вещами, прихватил восемьсот рабов с рабынями и явился со всем этим добром в распоряжение пресветлого чжоуского государя. На его беду, случилось это лишь за несколько дней до того, как к мэнцзиньской переправе были стянуты войска – все были в хлопотах, и просто некогда было надлежащим образом его пристроить. Оставив ему сорок возов с вещами и семьсот пятьдесят рабов с рабынями и дав в придачу два цина плодородной земли у горы Шоуяншань, ему предложили поселиться в деревне и заняться изучением триграмм. Господин Бин-цзюнь Младший проявлял также склонность к литературным упражнениям и давно уже скучал в деревне, где все поголовно были неграмотны и ничего не смыслили в общих курсах литературы. Он тут же велел подать паланкин и отправился к старикам поболтать о литературе, прежде всего – о поэзии, потому что был и поэтом, автором сборника.
Но, усаживаясь в паланкин после беседы со стариками, он только покачал головой, а вернувшись домой, дал волю негодованию. Эти чурбаны совершенно не разбирались в поэзии. Во-первых, от нищеты: где уж там писать хорошие стихи, когда весь досуг уходит на то, чтобы как-то прокормиться! Во-вторых, из-за «тенденциозности», которая лишала их стихи искренности; в‑третьих, из-за критицизма, лишавшего их «нежности и теплоты»[288]. Но особенного порицания заслуживал сам характер стариков – не характер, а сплошное противоречие. И господин Бин-цзюнь сурово отчеканил:
– Вся земля в Поднебесной – собственность государя; значит, и папоротник, который они едят, принадлежит нашему священному владыке!
А Бои и Шуци меж тем тощали день ото дня. Виной тому были не посетители и связанные с ними хлопоты – напротив, гостей понемногу поубавилось. Беда была в том, что заметно поубавилось и папоротника. На поиски его уходило все больше сил, а путь становился все длиннее.
Но беда не приходит одна: мало что в колодец угодил – так на тебя еще и камень сверху валится!
Как-то раз ели они свой жареный папоротник; искать пришлось долго, и обедать сели уже за полдень. И тут подошла к ним незнакомая женщина лет двадцати, с виду – служанка из богатого дома, и спросила:
– Кушаете?
Шуци, обернувшись, поспешно заулыбался и закивал головой.
– А что это вы такое едите? – спросила женщина.
– Папоротник, – ответил Бои.
– Это зачем же?
– Потому что не хотим есть чжоуского хлеба…
При первых же словах брата Шуци бросил на него предостерегающий взгляд. Но девица, видать, оказалась сообразительной – она все поняла с первого слова. И с холодной усмешкой сурово отчеканила:
– Вся земля в Поднебесной – собственность государя[289]; так, значит, и папоротник, который вы едите, принадлежит нашему священному владыке!
Фраза прозвучала четко и ясно, а последние слова как громом поразили стариков – у них даже в голове помутилось. Когда они пришли в себя – девчонки и след простыл. Папоротник, конечно, уже нельзя было есть – он не полез бы в горло; стыдно было даже смотреть на него, и не было сил убрать его с глаз долой; руки будто отяжелели – в каждой было по нескольку сот цзиней весу, их невозможно было поднять…
Дней двадцать спустя дровосеки нечаянно наткнулись на Бои и Шуци: они лежали мертвые в расщелине за гребнем горы, крепко прижавшись друг к другу. Тление еще не коснулось их тел: отчасти из-за истощения, отчасти оттого, что смерть, видимо, наступила недавно; однако халатов, подбитых барашком, при них уже не оказалось – они куда-то исчезли. Едва лишь новость успела дойти до деревни, как на гору кинулись толпы зевак; они толклись и галдели до самой ночи. В конце концов несколько доброхотов здесь же на горе и похоронили стариков, засыпав их желтой землей. Посовещавшись, решили поставить и могильную плиту с небольшой надписью в назидание потомству.
Писать в деревне никто не умел, пришлось обратиться к Бин-цзюню Младшему.
Тот ответил отказом.
– Не стоят эти канальи того, чтоб я о них писал, – заявил он. – Сбежали в богадельню, ну и жили бы там, ан нет – полезли в политику; сбежали потом на Шоуяншань, ну и жили бы себе, так нет – полезли сочинять стихи; пусть бы даже и сочиняли, так нет же, вместо того чтобы судьбу благодарить да служить чистому искусству в критику пустились! Вы только взгляните: разве могут подобные стихи выдержать испытание временем?
Собираем травы дикие, удалившись в горы Запада. А злодеи и насильники место прежних всюду заняли.
Времена мудрейших минули – где приклоним наши головы?! Смерть, приди! Судьбе не милы мы, рок сулит страданья долгие…
