- Я помню то, что вы называете Катастрофой, - говорил он, когда они сидели вокруг небольшого костра (небольшого и хорошо скрытого, чтобы никто не смог его увидеть со стороны), - но я мало что понял в этих событиях. Я был дворовым роботом в большом доме, который стоял на холме высоко над могучей рекой; но это не была Миссисипи, а какая-то другая река на востоке… Я не знаю ни названия реки, ни имени владельцев дома: дворовый робот и не должен этого знать. Спустя какое-то время до меня и других роботов дошли слухи, что люди уничтожают машины. Мы не могли понять этого. Мы знали, что люди зависят от машин. Я помню, что мы часто говорили об этом. К этому времени люди, жившие в доме, бежали; я не знаю, куда они могли бежать. Ведь нам ничего не говорили. Все, что нам нужно было знать, это делать то или это. Мы продолжали выполнять свои обычные задания, хотя они потеряли всякий смысл.
И вот однажды - я хорошо это помню, потому что для меня это было шоком, - один робот сказал, что он после некоторых размышлений пришел к выводу, что мы тоже машины и что если уничтожение машин будет продолжаться, и мы тоже будем уничтожены. Люди, сказал он, пока не обратили на нас внимания, потому что мы менее важны, чем другие машины. Но придет время, сказал он, когда они покончат с другими. Как можете догадаться, эти слова вызвали среди нас смятение и споры. Среди нас были такие, кто начал немедленно доказывать, что мы машины, другие говорили - нет. Я помню, что слушал эти споры, не принимая в них участия, но, обсудив этот вопрос про себя, пришел к выводу, что мы все же машины или по крайней мере можем быть классифицированы как машины. Придя к этому заключению, я не стал тратить времени на жалобы, а начал думать. Как мне защитить себя? В конце концов мне стало ясно, что лучше всего отыскать такое место, где люди не смогли бы добраться до меня. Я не говорил об этом с другими роботами - кто я такой, чтобы говорить им, что делать? - и считал, что робот, действуя в одиночку, имеет больше шансов спастись: группа роботов привлечет внимание, а одинокий робот проскользнет незаметно.
Я ушел как можно незаметнее и прятался во многих местах. От других беглых роботов я узнал, что люди, покончив с более важными машинами, начали охотиться за роботами. И не потому, что мы представляли для них угрозу, а потому что мы были машинами, и похоже было, что они решили уничтожить все машины, независимо от их важности. И что всего хуже, у них изменилось настроение: они охотились за нами не в гневе и ярости, как уничтожали другие машины; охота за нами превратилась у них в спорт, как будто речь шла о лисе или еноте. Если бы не это, мы легче перенесли бы охоту: представлять угрозу - в этом есть хоть какое-то достоинство. Но какое достоинство в кролике, за которым гонится собака? И еще большее унижение - я узнал, что наши тела расчленяют и берут кожух мозга в качестве трофея. Это вселило в нас крайнее отчаяние и страх. Ведь мы могли только убегать и прятаться, потому что в нас был встроен запрет на всякое насилие. Мы не можем защищаться, только убегать. Я преодолел этот запрет, но много позже и почти случайно. Если бы этот полусумасшедший гризли не напал на меня, я все еще подчинялся бы запрету. И значит, не добыл бы жира. И сегодня мое тело истлело бы, а кожух мозга валялся бы и ждал, пока кто-нибудь не подберет его, как сувенир.
- Не совсем как сувенир, - сказал Кашинг. - В этом стремлении к головным кожухам какой-то мистицизм, до конца не понятый. Тысячу лет назад один человек в университете написал историю Катастрофы, в ней он рассуждает о ритуале собирания кожухов и его символизме, но не приходит к определенному заключению. Я не слышал об этом обычае. За все три года, что я провел в лесах юга, я ни разу не слышал об этом… Возможно потому, что держался в стороне от людей. Это хорошее правило для одинокого человека в лесу. Я обходил племена. И у меня было лишь несколько случайных встреч.
Ролло порылся в своем мешке.
