- У меня здесь кожух неизвестного товарища. Я ношу его много дней и лет. И не знаю зачем. Нашел его в старом разрушенном поселке. Увидел, как что-то сверкает на солнце. Кожух лежал в груде ржавчины, которая была когда-то телом робота. Присмотревшись, я увидел очертания тела, совершенно проржавевшего - не более чем изменение цвета почвы. Так случилось с большинством из нас, может, со всеми, кроме меня, кто сумел ускользнуть от людей. Когда кончились остатки смазки, ржавчина начала распространяться как болезнь, и мы ничего не могли поделать, пока не проникла так далеко, что мы были не в состоянии двигаться. Мы лежали на том месте, где упали, пожираемые ржавчиной, пока совершенно не проржавели; оставались лишь очертания тела. Опавшие листья закрывали эти очертания; постепенно образовывалась насыпь в лесу или прерии. Ветер заносил нас пылью, трава росла сквозь нас, более пышная, чем в других местах, потому что питалась железом, бывшим когда-то нашими телами. Но кожух мозга, сделанный из неуничтожимого металла, для которого сегодня нет названия, оставался. Я подобрал и положил его в мешок, чтобы люди не могли найти его. Лучше пусть будет у меня…
- Ты ненавидишь людей? - спросила Мэг.
- Нет, и никогда не ненавидел. Боялся и держался в стороне от них. Но были и такие, кого я не боялся. Старик-охотник, с которым я провел почти год. И вы двое. Вы спасли меня.
Он протянул кожух.
- Вот взгляните. Видели когда-нибудь?
- Нет, я никогда не видела, - сказала Мэг.
Она сидела, поворачивая кожух в руках; пламя костра отражалось в нем. Наконец она вернула его Ролло, который сунул его снова в мешок.
На следующее утро, когда Ролло отправился на разведку, она заговорила с Кашингом.
- Этот головной кожух, сынок. Тот, что показывал робот. Он живой. Я чувствовала это; ощущала в пальцах. Он холодный, но живой, в нем есть какой-то темный разум - такой темный, такой одинокий. Без ожиданий и без надежды. Как будто холод и тьма - образ жизни. И живой. Я знаю, что он живой.
Кашинг перевел дыхание:
- Это значит…
- Ты прав. Если он жив, живы и все остальные. Все, что были собраны. И все, что лежат ненайденные.
- Без возможности ощущать, - сказал Кашинг. - Отрезанные от мира, без зрения, без слуха, без контактов с жизнью. Человек сошел бы с ума…
- Человек - да. Но они не люди, сынок. Роботы - мы произносим это слово, но не знаем, что оно означает. Кожухи мозгов роботов, говорим мы, но никто, за исключением нас двоих, не знает, что они живы. Мы думаем, что роботы уничтожены. В них отзвук легенды, как в драконах. И вот однажды ты приходишь в лагерь, и с тобой робот. Ты просил его остаться с нами? Или он просил об этом?
- Ни то, ни другое. Он просто остался. Как с тем стариком-охотником. Но я рад, что он с нами. Он полезен. Но не следует говорить ему то, что ты сказала мне.
- Никогда, - согласилась Мэг. - Нет, для него это будет тяжело. Пусть лучше думает, что они мертвы.
- Может, он знает.
- Думаю, что нет, - сказала Мэг.
Она свела ладони, как будто все еще держала кожух мозга.
- Сынок, - сказала она, - я плачу о них. Об этих беднягах, запертых во тьме. Но они не нуждаются в моих слезах. У них есть… кое-что другое.
- Устойчивость, - сказал Кашинг. - Они могут вынести условия, которые свели бы человека с ума. Возможно, они развили странную философию, которая объявляет ненужным внешние контакты. Ты не пыталась вступить с ними в контакт?
- Я не могла быть такой жестокой, - сказала Мэг. - Я хотела. Хотела дать ему понять, что он не один. Но потом поняла, что это жестоко. Дать надежду, когда ее нет. Обеспокоить, когда он давно уже привык к тьме и одиночеству.
- Ты права, - сказал Кашинг. - Мы ничего не можем сделать.
- Дважды за короткое время я соприкасалась с двумя разумами: с кожухом и живым камнем, - сказала Мэг. - Я говорила тебе, что силы мои невелики, а прикосновение к этим двум разумам заставило меня пожалеть, что я вообще обладаю ими. Лучше бы мне не знать. Разум в кожухе наполнил меня печалью, а в камне - страхом.
Она вздрогнула.
- Камень, сынок. Он старый, такой старый, жестокий, циничный. Хотя циничный не то слово. Не заботящийся. Наверное, так лучше сказать. Наполнен омерзительными воспоминаниями, такими древними, что они окаменели. Как будто пришли из какого-то другого места. Такие воспоминания не могут появиться на Земле. Откуда-то извне. Из вечной ночи, где никогда не светит солнце и где не знают, что такое радость.
За все время пути они встретили лишь одного человека - грязного старика, жившего в пещере, которую он выкопал в крутом берегу реки: вход в пещеру был закрыт бревнами, там старик спал и находил убежище от непогоды.
Две ленивые собаки залаяли на путников, проявляя полное отсутствие энтузиазма. Старик цыкнул на них. Собаки легли и тут же уснули, шкуры их дергались, когда на них садились мухи. Старик улыбнулся, показав гнилые зубы.
