и даже вместе же потом ходили в Кремль – на этот раз не в КДС, а в Георгиевский зал и прочие царские палаты. друзья-историки помогли, Репников был с нами. конечно, пришлось пройти строгий досмотр, снять пояс, позвенеть, но экскурсия того стоила – закрытая экскурсия, причём. мало знающая нас кремлёвская дама пыталась вселить новый патриотизм – даже сообщая, что малахитовый зал, отреставрированный Плутом Палычем Бородиным, не есть оригинал, а лишь имитация малахита работы кисти самого Глазунова, как и цари на портретах выше. свастик в золотых орнаментах небольшого сводчатого зала, особенно любимого Сталиным – мы так и не нашли, хотя Проханов клялся и божился ими, когда пытались свастику впервые запретить… зато возле печек, где руки грел Иван Грозный, было так уютно – выглядывать в дворы Кремля, ощущать себя дома. низкие потолки, которые и Пётр Первый предпочитал – вот что роднило царей помимо крови, прорубая России окна в Европу или Азию, они любили-то печные изразцовые закомары…
прямиком из Кремля мы прошествовали к «трём богатырям» на Большой Дмитровке, в РГАСПИ, к Репникову. недорого перекусили в столовой, прокатились на лифте в старинной половине Института марксизма-ленинизма, поднялись в кабинет Рамона Меркадера – в правой части здания, если смотреть из-под хвоста коня Долгорукого. Саша гордился, что работает в том самом кабинете: обставлен продолговатый начальственный кабинет с окнами на Кремль (в сторону) был скромно. длинный стол для совещаний, почти как у Бородина-Сергеева, завершающийся начальственной, верхней перекладиной «т», а слева, напротив больших окон шкафчик, в нём книги и чаёк с сахаром. мы почаёвничали с дамой, которую прочили Лёхе в невесты и тут как раз убедились, что все благие домыслы в их отношении – беспочвенны. Историк хоть и острил иногда с некоторой дежурной галантностью в её направлении, но оставался сух и неприступен. она же большими, добро-ироничными серыми глазами своими искала вокруг потенциального мужа, а точнее понимания. но здание это не сулило ничего и никого (точнее, его надстроенная и перелицованная потом часть) было в царские времена-то моргом…
всё той же осенью две тысячи шестого мы заглянули в комнату вёрстки на втором этаже «Собутыльника», там работали дамы, как раз похожие на Лёхину «невесту». чаще мы забегали в комнату справа, в туалет, и меня всякий раз умиляла надпись на бачке:
«Уважаемые литераторы, не бросайте ваши отвергнутые рукописи в наш унитаз! Спасибо»…
ну, это я додумал, конечно: надпись была трафаретнее. за клеёнчатым импровизированным столиком слева от входной двери собрались грузный Сегень, иссохший после операции Гусев, мелкий ссутулившийся Шишкин и дамы-верстальщицы. мы с Историком называли таких Грушеньками, по форме ягодичной композиции. безмужне материнствующие и православные, они были рады таким гостям – учитывая, что Сегень тут недавно работал. он-то, бородатый и щедрый, и принёс дамам фрукты – томный виноград, темнобокие персики, длинную дыню, все дары запоздалого лета. Гусев был грустен, поднимая очередной тост водкой, хотя имелся и церковно-праведный кагор. говорил он про здешних женщин, на которых держится журнал: что без их дисциплинированности ничего не получится. после тоста я долил нашему недотёпному «крёстному» светлой печали:
– А моя-то муза, которая блОндушка, ушла…
– Да, ушла… Музы всегда уходят.
чувствовал ли он вину, вспомнил ли, что не напечатал её, вопреки нашей договорённости? может, принеси я ей номер со стихами её, муза бы и осталась, и иначе развивалась, и кризис блондушкиной личности не грянул бы летом? взгляд впервые за последние годы у Гусева был прямым и понимающим. очки – как линзоэкраны телевизора КВН, с увеличением. может, многим он поэтам так сочувствовал по должности своей? за спиной его – здание-комбинат «Литературной газеты», кирпичная проза десятилетий, ныне забитая субарендой… даже захотелось с ним выпить неактуальной в жару, горькой, наверное, водки. но я закусывал сладкий кагор сладким же виноградом, который водянисто оттенял бочковой привкус вина…