уходя из реальности осенью – ничего не теряешь, просто холод настаёт раньше, телесный холод. когда с тобой прощается само Солнце и столько листьев, пахнущих собственной сырой смертью уже – не нужны заплаканные людские толпы. смерть даёт некоторые права, снимая все обязанности – смерть архитектора, творческого человека, не может быть подобной смерти алкаша, случайной. не смогший стать архитектором жизни в городке полноценно – вынужден стать архитектором собственной смерти. и нет – не напоказ, а просто завершая восхождение. я на самом верху угловато сросшихся в спортивную вертикаль железяк. ниспадающая для ускорения взлёта человеческого конструкция стала для меня лестницей Иакова.
это сказал архитектор Великой французской революции Дантон по пути к своей гильотине – палачу: «Подними повыше мою голову потом, покажи народу, сегодня им есть на что посмотреть». вот и я нашёл свой постамент – пусть жители городка взглянут на его архитектора. точка невозврата, угол трамплина, перевалившись за который уже нет пути назад – вот моя точка приложения архимедова рычага, для того чтобы сдвинуть мир… в небытие. лично…
синее гладко-синтетическое – на шершаво-ржавое, морским узлом. и против взлётной диагонали, по которой в небо взмывали – моя скорбная вертикаль, резкий вниз обрыв, как падение ножа гильотины.
шёл через Маяковку, переходом метро, натыкаясь на скейтбордистов, потом через Патрики – опаздывал, но весел. в уверенности, что симпозиум, возлияния, беседы с равными и превосходными – затмят на вечер быт, волнения отцовские… особнячку, где жил и был убит Берия, посольству турецкому нынешнему – привет направо, радио «Резонансу», жившему в радио-доме прежде, где всё начиналось – привет налево. обогнул скорбный блёкло-жёлтый угол московского союза писателей с его обшарпанной многими надеждами, замусоленной деревянной дверкой. перебежал наискось улицу Герцена в неположенном месте, почтительно ускоряясь перед джипом…
в основном зале ресторана, где прежде свисали морды животных – почти никого нет, сидят отдельные две-три группы, торжеств не замечено. прислуживают им официантки-гастарбайтерши, на мои вкрадчивые вопросы не отвечающие – наверное, вообще русский язык ближе к уличному шуму для них. наличие в этом зале Барщевского ободрило, но тут же расстроило – свидание, наверное. с женщиной он: встаёт, хлопочет, улыбается ей…
догадываюсь, наконец, обратиться за ширму – когда-то уже спускался туда почётным коридором. то было мероприятие Проханова, преимущественно непьюще-мусульманское. от подсчётного-подсобного столика указывает тётенька в переднике, где пёстрый зал. определённо он запрятан поглубже на случай бомбёжки центра Москвы, чтоб пировать назло врагу…
это второй праздник с его участием. и надо было догадаться, что он будет. и принести последнюю книгу стихов (хотя она вышла и к предыдущему маю – но тогда зачем-то дарил всем кроме него). вбежал в зал, встал рядом с Аграновским и Делягиным. поздоровался, поговорил, выпил соку. с собой только одна книга – чёрная, другая, подарок. ещё не подписанный.
вывлекаю внимание Сергея из круга – а эти круги здесь и пересекаются и переобразуются. пересекаются, как диаграммы Эйлера-Венна.
– Здравствуй, дорогой!.. О-о-о, книга?
– Ты на год посмотри… Первая. Но не подписана.
– Сейчас, ручку организуем.
вразвалочку, как добрый молодой барин, тостуемый подловил рукою длинной официантку, организовал ручку. над выстроившимися парами бокалами красного, хищно на них отвлекаясь, витиевато, под стать флексойдам, я подписал – и теперь обрёл условное право угощаться… о, сколько лиц знакомых! где ещё встретишь героев не только чужих, но и собственных проз, иногда и пересекающихся (один герой на двух авторов) – вон, например, Франческа, традиционно меня не замечает, дуется за пУблу о лагере Че. смешались герои и авторы.
прежний центр круга рассосался, Делягин ушёл, и я теперь, здороваясь попеременно, то с вооружённым своим большим, под стать бороде фотоаппаратом Алексеем Савелиевым, то с вооружающимся бокалом, ассиметричным Антоном Секисовым, перемещаюсь вместе с тёзкой Аграновским в дальний левый угол. где невысоко царит Лимонов, и при нём всё время кто-то. наверное, нацбол… пока мы перемещались круговым манером, Лимонов ушёл, и вернулся с лаконичной рюмочкой:
– Ну, как вы, чтО вы?