чёрт, а ведь как созвучна местечковая философия русого опера всему тому, что полосами проходит через мои руки в «ЛитРоссии»! слово «чурка» я, конечно, вычёркиваю, заменяю – но прёт эта коричневая сель аварийного национализма, не остановишь. только терпеливо разъяснять, ответные статьи писать и могу. храня в столе, перешедшем в наследство от Сенчина – агитматериалы наши коммунистические, диски и печати…
да, вот это был бы номер – если всё же опер начал обыск у меня утром! извлекается из такого же как тут ящика письменного стола (нет, тут мебель поновее, у нас столы советские ещё) печать, но не управы района Новогиреево, а Левого Фронта. и мгновенно подшивается к делу – организация-то недавно была под судом по «Болотному делу», значит тут засел сообщник Удальцова и Развозжаева, осужденных на четыре года. конкурс им. Демьяна Бедного – а не пропаганда ли это не раз проклятых нашим национальным лидером идей большевизма, марксизма и опасного нынче России Путинской социалистического реванша? пересмотр итогов приватизации готовили через культурный фронт? а расскажи-ка – кого награждали? так, тут и грамоты имеются – ну-ка быстренько адреса, телефоны всех вот этих, чьи имена вписаны в грамоты…
тем временем из тумбочки за спиной рабочего места Александра извлекается едва початая «Медовуха» – напиток сорокаградусный. Александэр еле заметно улыбается в бороде в мою сторону: наверняка её они тут и распивали, как бы отмечая очередной удачный месяц сотрудничества. налаженный быт, поток деньжат… «Медовуха» тоже обрабатывается дактилоскопическим порошком и грузится в ящик вещдоков. настаёт и пора компьютеров – хорошие, не в пример нашим, быстрые и в модных корпусах, их бы не в ящики, а к нам на первый этаж… но – на маленьких клейких бумажках, которыми опечатывают компьютеры, теперь рядом с печатью оперов мы ставим свои послушные подписи понятых.
я при этом всё заглядываю в свою сумку, где лежит мобильный, на его часы: в садик ещё успеваю. надо будет по пути сдуть с себя все эти впечатления и улыбаться как ни в чём не бывало… кажется, обыск завершается. подписываем протоколы, прочитав несколько внимательнее, чем ожидали опера. оба мы спешим, но всё же. паспортные данные по памяти. до нас, уже новый, специально прибывший для конвоирования задержанного полицейский – выводит Александра. тот напоследок просит запустить его в туалет, и мы, спускаясь с покосившейся лестницы, словно в тюремный уже туалет заглядываем невольно – он там в наручниках изловчается отлить, пока у дверей его караулит конвойный. знакомый туалет становится мгновенно частью другого, надвинувшегося казённого пространства.
возвращаемся с Александэром с такими же лицами, какое обычно было у Романа Сечина после его перекура – я сидел за нынешним своим местом у окна, а он словно тучу всего выкуренного, мрачную и безысходную, вносил с собой к столу у двери. и через буквы, абзацы «проливал» в свою прозу – сперва рукописную, но потом и ноутбучную, когда разбогател на гонорарах «Эксмо».
долго запивали мы чаем с лимоном горечь всего воспринятого в качестве понятых. по двум бульварам, Цветному и Петровскому шёл я, сдувая на весеннем ветру впечатления понятого, словно тот кирпичного цвета порошок – к садику детей красных командиров шагал, нагоняя своё семейное время, наш нежный режим…
но чем кончилась эта история?
Александра через неделю выпустили – выяснилось, что услуги и деятельность конторки были законными. а весь спектакль «спящей ячейки ДПНИ» с Петровки-38 – прошёл впустую.
интересно, описанные купюры (там тысяч пятьдесят было, не меньше, для любого в «ЛитРоссии» – не зарплата, а мечта) гневно-честные опера вернули «афганцу»? об этом история умалчивает…
только вот в прежнее своё жилище на Цветном конторка «Новогиреево» уже не вернулась, сковырнули их оттуда конкуренты – план-минимум реализовали. может, и опера не остались в накладе?
подступиться к ним можно лишь с самого начала, то есть от точки отправки в каждый из них начиная вспоминать. никакого расстояния временного – вот-вот вывернется слеза, но та самая, из первого пионерлагеря,