Пока жду такси, которое ползет черепашьим ходом, как маленькая держу пальцы скрещенными, чтобы не столкнуться с ним на крыльце. И дело не в том, что я боюсь еще одного безобразного выяснения отношений. Как раз это вряд ли — Резник слишком дорожит своей репутацией, чтобы рисковать ею пусть даже на виду полупустого офиса. Я просто не хочу его видеть. Мысль об этом заставляет меня плотнее кутаться в шарф.
К счастью, машина приезжает раньше. Хотя я готова поспорить, что слышу сзади его шаги как раз в тот момент, когда бегу до такси вниз по ступенькам.
В теплом салоне откидываюсь на сиденье и прикрываю глаза. В голове — калейдоскоп из лиц, цифр, графиков, невысказанных опасений и глухой, почти физической усталости. Верчу в руках телефон, читаю сообщения от Сашки и немного оттаиваю, пока разглядываю его фото из кабины и еще несколько селфи из окна в каком-то красивом римском отеле. Отвечаю, что ему определенно стоит снова вернуться к фотографии — когда-то он из дома не выходил без своей любимой, морально устаревшей, но еще очень на ходу зеркальной «старушки».
Хочу спрятать телефон в карман, но торможу.
Потому что пальцы все равно тянутся к переписке с Шершнем. Или с Дубровским.
Господи, мне так не хватает наших вечерних разговоров о книгах и обо всем на свете, что натурально ломает. Я как будто потеряла… родственную душу. Потому что ему, красавчику Дубровскому с девушкой (вероятно) в анамнезе, взять и написать что-то в духе: «Ну и как тебе новый фильм Бёртона?» просто физически не могу. А прямо сейчас, пока я разглядываю нашу переписку просроченной десятидневной давности, мне ужасно хочется просто… написать ему, что все слишком круто изменилось, и что я молчу, потому что просто не могу соединить в своей голове Шершня и Дубровского.
Собираюсь с силами и все-таки прячу телефон в карман, но это все равно ненадолго. Потому когда до моего дома остается папа кварталов, он вибрирует. На экране — входящее сообщение от Резника. Я бросаю взгляд на часы, прикидывая, что если вдруг это какой-то рабочий вопрос — я просто не отвечу и все.
Но это совершенно точно не по работе.
Потрошитель:
Потрошитель:
Значит, мне не показалось, что на крыльце за моей спиной стоял все-таки он.
Я несколько раз перечитываю короткие строчки, пытаясь уловить скрытый подтекст. Он всерьез думает, что после его «шлюха» и «сука» я побегу на свидание по первому щелчку пальцев буквально… в восьмом часу вечера? Ну что сказать — проблем с самооценкой у Резника точно никогда не было.
Прикидываю в голове пару вариантов. Он короткого «иди нахуй» до более красивого: «Идите нахуй, Владимир Эдуардович!». Но обида обидой, а он все-таки мой начальник — и лучшее живое напоминание, почему нельзя поддаваться импульсам и как важно всегда — ВСЕГДА! — отделять работу от личного. Поэтому, сделав глубокий вдох, пишу ему очень сухо и сдержано:
Я:
Получается немного длиннее, чем уместно, но, подумав, не нахожу повода стереть хоть бы слово. Надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы поставить еще одну точку.
Отправляю и тут же убираю телефон в карман. Все. На сегодня точно хватит телефона. Дома меня ждет наполненная до краев теплая ванна, хороший ужин и отбой в двадцать два ноль-ноль, чтобы завтра мои мозги были работоспособными на двести процентов.
Такси плавно тормозит у моего подъезда. Расплачиваюсь, выхожу на промозглый февральский воздух. Снежинки лениво кружат в свете фонарей, оседая на ресницах и волосах. Поднимаю голову, делаю глубокий вдох, чтобы взбодриться и окончательно выколотить из себя до сих пор торчащее в кончиках пальцев послевкусие сообщения Резника.
И замираю.
Рядом с моим подъездом, припаркованный так, чтобы не бросаться в глаза, но и не прятаться, стоит знакомый темно-синий «Патриот».
Тот самый.
А рядом с ним, прислонившись плечом к холодному металлу, стоит Дубровский.
В расстегнутой на груди модной куртке, из-под которой виднеется темный свитер. Джинсы, тяжелые ботинки. Одна рука в кармане. В другой — что-то странное с длинными конечностями. Но — розового цвета.
Он не предпринимает попыток подойти. Если бы вдруг я приехала не одна — меня его присутствие никак бы не скомпрометировало. И даже сейчас я могу проигнорить его и зайти в подъезд — и он вряд ли побежит за мной.
Я все это могу сделать.
Но не хочу. Конечно, не хочу.