Слава смотрит на меня сосредоточенно и немного хмуро. Серебряный взгляд такой пронзительный, что мурашки по коже. Не те, что от холода. Другие.
— Слава? — Мой голос предает и дрожит. — Что ты здесь делаешь? Как… как ты узнал, где я живу?
Он отлепляется от машины, делает несколько шагов мне навстречу. Останавливается в паре метров, не сокращая дистанцию до опасной. Обращаю внимание, что та розовая непонятная штука в его руке — плюшевый паук. Но Дубровский не спешит его отдавать.
— Подвозил как-то, — в его голосе ни намека на улыбку, только глухая, едва уловимая хрипотца. Та самая, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание, когда вспоминаю его «Би». — Забыла?
Сердце пропускает удар. Потом еще один. «Подвозил». Всего одно слово, но в нем — целый ураган воспоминаний. Тот вечер. Его руки. Его губы. Его запах. Огромное ванильное счастье — и слишком быстрая режущая унизительная боль. Я снова спотыкаюсь об эту двойственность, об этого Шершня-Дубровского, потому что один из них подрезал мне крылья, а другой — был рядом, пока я училась летать заново. И проклятая голова наотрез отказывается слеплять их в одно.
— Ты меня избегаешь. — Он делает еще один шаг, и плюшевая игрушка в его ладони слегка покачивает всеми длинными щупальцами. — Даже в сообщениях.
— Я… — Запинаюсь, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучат как жалкое оправдание. — У меня сейчас очень много работы. Слияние, новая должность, ты же знаешь… Завтра приедут какие-то важные шишки из министерства и я уже неделю из-за этого спать не могу.
— Знаю, Би. — Дубровский усмехается, но эта усмешка не касается его глаз. В них по-прежнему напряжение и какая-то затаенная боль. Или мне это кажется? — Только дело не в работе, Майя. Мы оба это понимаем.
Я молчу. Потому что он прав. Дело не в работе. Дело в нем.
В том, что рядом с ним — как сейчас — я до чертиков боюсь потерять контроль и снова стать той, другой Майей — слабой, уязвимой, которая позволяла ему вообще все и не хотела включать тормоза. Потому что ведомое инстинктами тело почему-то решило, что раз он так мастерски управляется со спортивной тачкой, то рулить мной он точно сможет. А теперь ко всему этому добавились образы на огромном мотоцикле, который он тогда, на том коротком видео…
Господи.
Слава снова делает шаг. Теперь он совсем близко. Я чувствую его дыхание на своей коже, его простой, но совершенно особенный запах — свежесть минералки, лайм, немного сигаретного дыма и… чего-то еще, неуловимо притягательного, от чего внутри все сжимается в тугой комок. Мое тело реагирует на него предательски остро — ладони потеют, сердце колотится где-то в горле, а внизу живота разливается тягучее, запретное тепло.
— Не надо, — шепчу я, когда он вытягивает руку из кармана, заводит ладонь мне на шею, под волосы. Сжимает пальцы — не сильно, а просто фиксируя.
Его прикосновение обжигает так сильно, что хочется сначала сбросить руку, а потом — податься навстречу, отпустить долбанные тормоза и попросить: «Еще…».
Я пытаюсь отстраниться, но он не дает. Наоборот, притягивает ближе.
— Почему, Би? — Голос Дубровского звучит хрипло, почти на грани срыва. — Ты до сих пор обижаешься? Что мне, блядь, сделать, Би? Скажи — я сделаю.
Я отчаянно мотаю головой.
— Нет, не обижаюсь. Дело не в этом.
Он подвигается еще ближе.
Наклоняется, его лицо оказывается совсем близко. Я вижу каждую ресницу, каждую пору на его коже, маленькую родинку над верхней губой — почему раньше не замечала? Потому что она практически незаметная? Или просто, несмотря на все, что было, впервые смотрю на него вот так — очень-очень близко.
— Так в чем дело, Би? — Серебряные глаза становятся голодными, требовательными. И… обещающими одновременно.
Он собирается меня поцеловать. Я знаю это. И часть меня отчаянно этого хочет. Та самая, глупая, безрассудная Майя, которая до сих пор верит в сказки и ждет своего принца на черном байке.
Но другая часть, которая до сих пор не в состоянии переварить сплетни и роман с Резником, которая ежесекундно напоминает мне, во что превращаются романы на работе, отчаянно сопротивляется.
Я отворачиваю голову, пытаюсь вырваться из его захвата. Справедливости ради — не очень стараюсь. Потому что ощущать его так близко — слишком приятно. Потому что его запах щекочет все мои обонятельные рецепторы. Даже те, что между ног, хотя их там попросту не существует.
— Пусти, — голос срывается.
— Нет, — Слава сильнее сжимает мою шею, пальцы впиваются в кожу. Не больно, но настойчиво. Безапелляционно. — Да посмотри ты, блядь, на меня, Би.
Я подчиняюсь. Встречаюсь с его взглядом, и тону.
Тону в этом серебристом пламени, которое обещает сжечь меня дотла.
Еще раз. Снова. Возможно, на этот раз окончательно, вместе с костями.
Он берет, не спрашивая. Он выше, сильнее. Он ломает мое сопротивление так же легко, как ломал его в тот вечер. Но это не скотская мужская грубость, от которой хочется закрыться руками и звать на помощь. Это мужская настойчивость, уверенность в том, что у него есть право. Право на меня.