Я иду на кухню, механически ставлю чайник. Готовлю Сашке чай с лимоном, как он любит — выдавливаю сразу много, а дольку бросаю в мусорное ведро, чтобы не горчила. Несу его в спальню. Но Григорьев уже спит. На моей кровати, на животе, уткнувшись носом в подушку.
Чашку ставлю на тумбочку, а сама усаживаюсь на край кровати, разглядываю, как изредка подрагивают его длинные ресницы, а из приоткрытого рта раздается размеренное дыхание. Набравшись смелости, убираю со лба волнистые выгоревшие на солнце пряди — его волосы до сих пор влажные, а я до сих пор помню, как они завиваются даже просто от влажного ветра.
Мой Сашка. Мое прошлое. Моя боль.
Телефон в руке безмолвствует. Через полчаса, через час и когда стрелки переваливают за полночь.
Слава так и не отвечает. Это впервые, когда он так долго молчит. А я, хоть и знаю причину, стараюсь о ней не думать.
Хотя наша с ним история наверняка подошла к концу — как прочитанная книга, которые мы так любили обсуждать. Мы с ним — сложная и надрывная история под типовой обложкой. История, которую интересно было обсудить, но которую не захочется перечитывать снова.
Я как будто стою на самом главном перекрестке в своей жизни.
И понятия не имею, куда идти.