— Очень редкое качество, — комментирует мою речь Форвард, когда я замолкаю. — Очень редкое. Большинство руководителей видят в людях только ресурс, винтики в большом механизме. А вы видите… глубже, я прав? Вы говорите как созидатель, а не как функционер. Именно такие люди и должны стоять у руля больших проектов.
Его слова — как бальзам на мою израненную душу. После унижения от Резника и жалких, но все равно отравляющих попыток Юли загнать меня под плинтус, этот разговор кажется глотком свежего воздуха в душной комнате.
— У вас очень… необычная татуировка, — вдруг говорит он, его взгляд скользит по моему предплечью, где из-под рукава платья виден крошечный фрагмент паучьей лапки.
Я инстинктивно хочу одернуть рукав, спрятать своего паука от его проницательных глаз. Но сдерживаюсь.
— Это… личное.
— Все самое важное в нас — всегда личное, — кивает Форвард, и в его зеленых глазах мелькает что-то теплое. — Вам идет. В этом есть характер.
И в этот момент, когда я почти начинаю верить, что этот вечер может закончиться не так уж и плохо, когда во мне зарождается безумная надежда на то, что, возможно, я смогу найти общий язык с этим миром, взгляд цепляется за знакомые фигуры за спиной Форварда.
В другом конце зала. У барной стойки.
Слава и Алина.
Они стоят совсем близко друг к другу. Так близко, что между ними почти не остается воздуха. О чем-то говорят. С такого расстояния я не могу расслышать слов и не умею читать по губам, но вижу их лица. Его — напряженное, непроницаемое, как всегда. И ее — взволнованное, умоляющее. Алина что-то доказывает, жестикулирует, ее тонкие пальцы порхают в воздухе. Она высокая, но на его фоне все равно выглядит как фарфоровая статуэтка, хрупкая и безупречная. Без единого изъяна.
Мир вокруг меня снова сужается. Гул голосов, музыка, смех — все это отступает на второй план, тонет в вязкой, оглушительной тишине. Остаются только они. Вдвоем. И я — третий лишний. Наблюдательница из-за кулис.
— Майя Валентиновна… все в порядке? — голос Форварда-старшего возвращает меня в реальность.
Не дождавшись ответа, отслеживает мой взгляд. Тоже смотрит на них.
Я вздрагиваю, как от удара.
— Да… да, конечно, — кое-как выдавливаю из себя, пытаясь натянуть на лицо улыбку. — Просто немного устала. Длинный день. Много поводов для нервов.
Но Форварда, кажется, таким не провести. Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он снова смотрит на них — на своего сына и свою, видимо, несостоявшуюся невестку. Возможно, я надумываю, но его лицо на долю секунды каменеет, а потом снова приобретает невозмутимое, расслабленное выражение.
— Может, хотите проветрится? — Форвард как будто нарочно немного меняет положение тела, чтобы загородить мне обзор.
Но за секунду до того, как он это делает, я все-таки успеваю заметить, как Алина делает шаг к Славе, кладет руку на его предплечье. Прикосновение выглядит легким, почти невесомым. Но моя голова наделяет его чуть ли не сакральным смыслом.
Дубровский замирает. Не двигается. Но и не отдергивает руку.
Просто стоит и смотрит на нее. А она смотрит на него. И в этом обмене взглядами буквально читается целая история, которую мне никогда не перечеркнуть?
Внутри меня вспыхивает боль, острая, как удар ножом.
И пластырь «мы-просто-друзья» никак не помогает. От него только еще больше зудит тихое, но ядовитое: «А если бы я не придумала про дружбу — он бы смотрел на нее вот так же, или просто прошел мимо?»
— Простите, Павел Дмитриевич, мне нужно идти, — улыбаюсь, выдерживая необходимый вежливый тон, хотя голос звучит слегка механически.
Я разворачиваюсь, чтобы уйти.
— Майя Валентиновна, подождите, — окрикивает Форвард.
Оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и в его зеленых глазах я вижу неподдельное разочарование, как будто в его планы не входил мой такой быстрый побег.
— Я бы хотел продолжить наше знакомство. В другой обстановке. Когда вы… когда мы все будем в более подходящем настроении. Без галстуков и протоколов, если вы понимаете о чем я.
Он протягивает свою визитку. Плотный картон, золотое тиснение: Павел Форвард, номер телефона и никаких регалий.
Я беру ее. Пальцы не слушаются, визитка почти выпадает из рук.
— Спасибо, — шепчу я. — Я… дам знать, когда…
Вру.
Знаю, что не позвоню.
Какое, к черту, знакомство? Его сын вставлял в меня член, а секунду назад разбил сердце, когда позволил своей бывшей невесте к себе прикасаться. А еще Форвард-старший — моя работа, даже если это слегка с натяжкой. Даже если в понедельник я все-таки положу на стол заявление об увольнении. Более странную конструкцию для начала любого знакомства и представит нельзя.
Я остаюсь на этом празднике чужой жизни еще примерно час. Час, который тянется, как резина, липкий и бесконечный. Я превращаюсь в идеальную социальную единицу: улыбаюсь, киваю, поддерживаю ничего не значащие разговоры о погоде и политике. Пью какой-то безалкогольный коктейль, но не чувствую его вкуса. Он как вода. Все вокруг — как вода. Размытое, бесцветное и приторное.