Я двигаюсь сквозь толпу, чувствуя себя маленькой подводной лодкой, погруженной на предельно допустимую глубину, где любое неосторожно движение запросто может меня расплющить. И я знаю как минимум парочку людей в зале, которые очень этому порадуются.
Я больше не ищу его взглядом. Не пытаюсь найти в толпе знакомый силуэт. Я знаю, что его здесь нет. Они ушли. Вместе. Я этого не видела, но я в этом абсолютно уверена.
Мысль о том, что они ушли вспоминать прошлое и склеивать осколки сексом — тупой, ноющий гвоздь в моем мозгу.
Пару раз я натыкаюсь взглядом на Павла Форварда. Он тоже смотрит на меня. Внимательно, изучающе. В его зеленых глазах — смесь интереса и чего-то еще, чего я не могу понять. Любопытство? Оценка? Возможно, я слишком преувеличиваю и додумываю, но он смотрит на меня не как на связующее звено в цепочке сложных будущих взаимодействий между NEXOR и госаппаратом.
Каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, я отворачиваюсь первой. Мне не нужно его внимание. Мне не нужен его интерес. Мне вообще ничего не нужно от… них обоих.
В какой-то момент я замечаю, как к Форварду-старшему подходит Юля. Она вся светится, как начищенный самовар. Порхает вокруг него, пытается завести разговор, улыбается своей самой обворожительной, натренированной улыбкой, что-то щебечет, кокетливо склонив голову. Но Форвард-старший — не Резник. Он слушает ее с вежливой, но ледяной отстраненностью. Я вижу, как его лицо каменеет, как на нем появляется едва заметная брезгливая складка у рта. Он отвечает парой коротких, рубленых фраз и, не извиняясь, просто разворачивается и уходит к группе чиновников, оставляя ее одну, посреди зала, с застывшей улыбкой на лице.
И в этот момент я испытываю злорадное, мстительное удовлетворение. Маленькая, грязная радость.
Наконец, политический бомонд начинает расходиться. Процесс этот похож на хорошо отрепетированный спектакль. Сначала уходят самые важные фигуры, окруженные свитой помощников и охранников. Потом — те, кто рангом пониже. Зал постепенно пустеет. Я понимаю, что это мой шанс. Мой билет на свободу.
Я прощаюсь с Орловым, который снова бросает на меня долгий, многозначительный взгляд и желает «хорошо отдохнуть». Прохожу мимо Резника, который делает вид, что меня не замечает, увлеченно разговаривая с каким-то депутатом. И иду к выходу. Навстречу холодному, влажному воздуху и спасительному одиночеству.
Дорога домой похожа на путешествие по лабиринту собственных мыслей.
Стеклоочистители монотонно скребут по лобовому стеклу, смывая пелену дождя и отражения ночного города.
В голове — хаос.
Слова Орлова о том, что я — не пешка, что в меня верят, что у меня есть будущее в этой компании, борются с образом Славы и Алины. С этим их молчаливым, интимным прикосновением, которое как будто перечеркнуло… все.
«Возможно, компании пора перестать искать «варягов» со стороны, а стоит присмотреться к своим…»
Слова отца Славы о продолжении знакомства, его пронзительные зеленые глаза, его визитка, которая лежит в моей сумочке и как будто прожигает ее насквозь. Что это было? Просто жест вежливости? Что-то большее? Приглашение в другой мир, в другую игру, где ставки гораздо выше?
Я веду машину аккуратно, почти на ощупь. Руки крепко сжимают руль. Сердце помнит, как он лежал в
На мгновение вспыхивает потребность выжать педаль в пол, улететь от себя и от своих мыслей.
Но я сдерживаюсь.
Дождь. Скользко. Опасно. Я слишком устала, чтобы рисковать.
Я всегда все контролирую. Всегда выбираю безопасность.
Может, в этом и есть моя главная проблема.
Я паркуюсь у дома, поднимаюсь в свою пустую, тихую квартиру. Сбрасываю туфли, платье, украшения. Вся эта броня, теперь ощущается чужим, нелепым маскарадом. Иду в душ, стою под горячими струями, пытаясь смыть с себя этот день. Но он чертовски сильно въелся под кожу, и одной мочалкой тут явно не ограничится. Даже если я счешу ею всю кожу.
Я как раз успеваю набросить халат, когда резкая, настойчивая трель домофона разрывает тишину.
Вздрагиваю. Кто это может быть в такое время? Нажимаю на кнопку.
— Да?
— Майя, это я. Открой.
Саша. Хотя сейчас его голос звучит странно и незнакомо. Впускаю, не задавая вопросов.
Григорьев стоит на пороге, промокший до нитки. С волос стекают капли дождя, пальто намокло и потемнело. Он смотрит на меня, и в его глазах — целая вселенная боли, отчаяния и… алкоголя. От него пахнет чем-то крепким и сигаретами. Резко и горько.