Я знаю, что на этой неделе моя мама была у них дома, помогала Наталии и Анджело с организацией похорон. Каждый день мне очень хотелось поехать туда. Обнять Наталию, умолять о прощении и быть рядом. Я не могу потерять и ее тоже. Но увидев, как она смотрела на меня в воскресенье, когда впервые появился на ее пороге, я понял, что эта девушка не хочет иметь со мной ничего общего.
Ее не в чем винить. То, что я сделал, подло. Но это было вынужденной мерой, так как Нат меня не отпускала, а надо было. Анджело выразился предельно четко. Если не буду держаться от нее подальше, она лишится возможности учиться в университете, а я навечно упокоюсь в неглубокой могиле.
Матео был в ярости, когда она явилась на мой день рождения. Он ясно дал понять, что я должен разобраться с этим раз и навсегда, но и ему не доставляли удовольствия страдания сестры.
К черту эту жизнь. Я зарываюсь лицом в подушку и ору. На заднем фоне дурацкий телефон продолжает жужжать, пока я не хватаю его.
– Что? – реву я.
Сначала меня приветствует тишина, а потом барабанных перепонок касается спокойный голос Брандо.
– Тебе надо успокоиться и навести порядок.
Он пару раз заезжал проведать меня. И хотя на этой неделе уборка квартиры была последним, о чем я думал, но кому какая разница?
– Ты серьезно позвонил, чтобы повоспитывать меня?
– Я позвонил, потому что Наталия сейчас едет к тебе.
Мое сердце сбивается с ритма.
– Что?
– В данный момент она, наплакавшись, спит на заднем сиденье. Но прежде шантажом вынудила меня отвезти ее к тебе.
Хотел бы я знать, что за компромат есть у Наталии на него, чтоб заставить исполнять свои желания, но это неважно.
– Она меня ненавидит, – говорю я, наклоняясь, чтобы одной рукой собрать с пола грязную одежду.
– Мы оба знаем, что это неправда, – тихо отвечает Брандо.
– Ей нельзя сюда, – сомневаюсь я, несмотря на внутренний голос в голове, который орет мне заткнуться.
– Ты нужен ей. – Слова Брандо одновременно словно кинжал и любимое одеяло. – И я думаю, что она тоже нужна тебе.
– Босс меня убьет, – бормочу, запихивая шмотки в корзину для белья, после чего выхожу в гостиную и присвистываю от масштаба беспорядка.
– Анджело не узнает. Он уехал на все выходные.
– Что? – срываюсь я. – Как он мог оставить ее в такое время?
– Почему, ты думаешь, я везу ее к тебе?
– Ты ему не скажешь?
Я почти вижу, как Брандо закатывает глаза.
– Заткнись, Лео, и открой чертовы окна. Мы будем через пятнадцать минут.
Он отключается прежде, чем я успеваю что-нибудь ответить.
Я ношусь по своей маленькой двухкомнатной квартирке, изо всех сил стараясь прибраться до их приезда. Затем принимаю самый быстрый душ в жизни и переодеваюсь в чистые спортивки и белую футболку.
В дверь звонят, и я босиком иду к ней, бросая полотенце, которым вытирал голову, на тумбочку в коридоре. Прижавшись лбом к двери, я делаю глубокий вдох, зная, что это очень плохая идея, но не в силах остановиться, потому что не откажу Наталии, если нужен ей.
И по правде говоря, она тоже чертовски нужна мне.
Стоит открыть дверь, как она бросается ко мне, рыдая, и я без колебаний обнимаю ее. Брандо обеспокоенно смотрит на меня.
– Все в порядке. Дальше я сам.
– Я подожду в машине.
Я качаю головой. Знаю, что у него в городе есть девушка.
– Я защищу ее и позабочусь о ней. Ты отдыхай, созвонимся позже.
Он кивает, и я завожу Наталию внутрь, закрывая входную дверь на замок. Она прилепилась к моему телу, как улитка, безутешно рыдая, и мое сердце вновь разбивается. Я поднимаю ее на руки и несу в гостиную. Сажусь на диван, баюкая Нат у своей груди и безмолвно плача, пока она страдает у меня на коленях.
Она не плакала на похоронах и потом дома. Ни разу. Мама рассказала, что Наталия всю неделю жила на автопилоте, так что неудивительно, что плотина наконец не выдержала. Она пыталась заблокировать боль так же, как и я. Но мука такой силы всегда найдет лазейку.
Я обнимаю ее крепче, позволяя слезам течь по лицу, пока мы оба предаемся своему горю. Нат скидывает туфли и поднимает колени, прижимаясь ко мне так, будто хочет вплавиться внутрь.
Не знаю, как долго мы сидим так, цепляясь друг за друга и плача, но постепенно наши слезы высыхают, и она кладет голову мне на грудь. Крепко обнимает, сжимая в кулаке мою мокрую футболку. Я кладу подбородок на ее макушку, расчесываю пальцами волосы, и впервые за всю неделю боль становится терпимой. Тепло и прикосновения моей dolcezza утешают так, как не способен никто другой.
– Я сказала, что ненавижу его, – говорит она, поднимая заплаканное лицо. – И ударила его по щеке. – Ее нижняя губа дрожит, в глазах вновь собираются слезы. – Я была так зла на него!.. На тебя. Я выместила все на нем, и он умер, думая, что я его ненавижу… Если бы знала, что это будут последние слова, которые я скажу брату, – вообще наше последние общение – я взяла бы назад каждое злобное слово…
Из ее груди вырываются надрывные рыдания, и меня пронзает жестокая боль от осознания, что я стал причиной этого.
