Гнев возвращается, разливаясь по венам. Я упираю кулаки в бока и испепеляю брата взглядом.
– Какого черта это значит? – рычу я ему на ухо.
– Наталия, это комплимент. Господи. Ты слишком хороша для такого места, и я хочу, чтобы ты ушла.
Я сбрасываю его руки.
– Уйду, когда пожелаю.
Матео смотрит мне за спину и поджимает губы. На миг закрывает глаза, а когда открывает, в глубине его голубых глаз четко видна решимость.
– Нат, я знаю, что ты делаешь, и это не сработает. Он живет дальше. Посмотри сама.
Он кивает мне за спину, и у меня в желудке бурлит кислота.
Фрэнки переплетает наши пальцы.
– Не смотри, – говорит она. – Давай просто уйдем.
Игнорируя грохот крови в ушах, я резко разворачиваюсь, и мир вокруг разваливается на куски. На меня обрушивается боль, почти сбивая с ног. Лео танцует с блондинкой, и они не могут разлепиться. Я вижу его язык, ныряющий в ее рот, его ладони сжимают и мнут ее тощую задницу. Она трется об него, по сути прилюдно трахаясь в одежде, не заботясь о том, кто ее увидит.
В горле клокочет рыдание, и сердце колотится в грудной клетке. Я едва дышу из-за боли, заполнившей каждую клеточку.
Лео сжимает ее талию, крепче прижимая к себе, и двигает бедрами ей навстречу.
Мое сердце трескается. Так громко, что мне кажется, что всем должно быть слышно.
Он стреляет в меня взглядом, полным желания, шепча что-то ей на ушко.
Я как будто приросла к полу, хочу уйти, но не в состоянии даже пошевелить ногой.
Схватив блондинку за руку, Лео тянет ее в толпу, и я смотрю, как они скрываются в коридоре. Слезы просятся наружу, когда я понимаю, куда они пошли и что собираются делать. Но я отказываюсь срываться на публике. Отказываюсь давать ему еще больше власти над собой.
Я пробираюсь сквозь толпу, удерживая боль внутри, в отчаянном стремлении сбежать из клуба.
Стоит выйти на улицу, как дамба прорывается, и я разражаюсь слезами, иду на ватных ногах вдоль клуба, пока меня никто не увидел. Когда добираюсь до парковки, меня рвет. Я цепляюсь за угол здания, пока мое сердце разбивается, а живот выворачивают спазмы. Я даже не могу пошевелиться, услышав приближающиеся шаги, но у меня не осталось сил переживать.
– Мне жаль, Нат, – говорит Матео, протягивая руку. – Я знаю, что ты расстроена, но так лучше, ты знаешь.
– Отвали от меня! – кричу, разворачиваясь и давая ему пощечину. – Это все ты виноват!
Я беру бумажную салфетку, которую дает мне Фрэнки, и промокаю губы.
Арчер и Брандо держатся на расстоянии. У первого такой вид, будто он хочет оказаться где угодно, только не здесь, а последний выглядит обеспокоенным.
– Я знаю, это ты сказал ему так сделать, – шиплю я.
Лео никогда не поступил бы со мной жестоко умышленно.
– Ты хочешь верить в это, но я не говорю Мессине, что делать. Ты наивная в этом всем, Нат. Я понимаю, что ты злишься, и, если тебе хочется выместить это на мне, пусть будет так. – Матео пожимает плечами, как будто красный отпечаток на щеке ни капли его не волнует. – Но это не я засунул язык в горло Мэнди, не я лапал ее за жопу. И не я сейчас трахаю ее в клубе. Это все Лео.
– Я тебя ненавижу! – кричу я, обнимая себя руками. – И его ненавижу. Идите оба к черту.
Мой телефон вибрирует от входящего звонка и скользит по прикроватной тумбочке, но я не могу собрать силы, чтобы ответить. Так было всю прошедшую неделю, и пора взять себя в руки. Анджело дал мне время погоревать, но в понедельник я должен вернуться к работе. Жизнь должна продолжаться. Даже если мы только вчера похоронили моего лучшего друга, моего брата на кладбище Единой церкви.
Боль режет меня пополам, когда мучительные воспоминания возвращаются. Если бы только я в прошлые выходные не использовал Мэнди, чтобы навсегда оттолкнуть Нат, когда Брандо написал мне, что она едет. Если бы только не продолжал напиваться, потому что знал, что ранил свою dolcezza так глубоко, что она, скорее всего, никогда не заговорит со мной снова. Тогда в воскресенье я не страдал бы от похмелья и разбитого сердца. Я не отказался бы, когда Матео позвонил и попросил встретиться с ним на Манхэттене, чтобы пообедать. И он не был бы один, переходя шумную улицу при свете дня, когда кто-то всадил пулю ему в голову.
Глаза щиплет от слез, и я крепко зажмуриваюсь, а телефон продолжает вибрировать. Я потерян. Разбит болью и сожалениями. И единственный человек, который по-настоящему понимает, единственный, кто мог бы предложить мне утешение, люто меня ненавидит.
После субботней ночи Наталия не сказала мне ни слова. На похоронах она держалась рядом с отцом, стойкая и очень красивая перед лицом огромного горя. Как может Бог быть настолько жестоким, чтобы лишить ее брата всего через шесть месяцев после того, как она потеряла маму?
