– Не в твоем случае. Если ты надумаешь оставить этого … – презрительно взмахивает рукой на мой живот, – то жить в моем доме не будешь. Я не собираюсь потом видеть здесь его папашу, который точно рано или поздно явится за деньгами. А он явится. Такие, как он такой шанс не упускают.
– Витя, ты что? Куда ей идти-то? – вскакивает мама.
– А это уже не мое дело. Если она считает себя достаточно взрослой, чтобы оставить ребенка, то и по жизни крутиться научится.
– Из ума совсем выжил?
– Нет, Юля, я уже раз пошел у тебя на поводу, когда ты разрешила им встречаться. Хватит. Вас баб нельзя с рук спускать. Вечно не те решения принимаете и не тем местом думаете. Захочет рожать, пусть рожает. Но тогда пусть сама и на воспитание зарабатывает. Я ни копейки не дам.
– Я дам.
– А вот это видела? – скручивает фигу, – ни копейки не получит. Слышишь, Дарья? По миру пойдешь.
А я слышу, да. Слышу сквозь осколки разрушающегося хрустального замка, в котором жила все это время.
Встаю и отправляюсь в комнату под отчаянную ругань мамы с папой.
Они кричат, мама пытается меня защитить, а я поднимаюсь к себе, укладываюсь на кровать и прижимаю ладони к животу.
По щекам текут слезы.
Мне страшно. Так страшно, как никогда не было. Всю трясет и лихорадит.
Вот ведь как бывает. Живешь своей счастливой жизнью, думаешь, что тебя любят. Но принципы оказываются сильнее. И жизнь шмякает тебя об землю изо всех сил, разбивая в дребезги розовые очки и веру в то, что ты что—то значишь для других.
– Давай помогу, – подставляю маме руку, когда она медленным шагом выходит из спальни.
– Да все нормально, Руслан. Что ты со мной, как с маленькой носишься? – ворчит она, там не менее опираясь на мой локоть.
Ее выписали чуть больше недели назад. Заживление шло долго из—за ослабленного иммунитета. Сейчас стало получше. Она уже не такая бледная. Стала чуть больше есть. Из продуктов конечно, можно строго узкий перечень, но она хоть бы это ела.
Сильно похудела после операции и осунулась. Отец от нее в больнице не отходил. А после того, как мать домой вернулась, выбросил все имеющиеся в доме бутылки и поклялся, что теперь все будет иначе.
Не знаю, на сколько его хватит в этот раз. Но он реально испугался за нее. Тоже не ел почти, пока она лежала в реанимации и под палатой сидел безотрывочно.
– Раньше ты со мной носилась, теперь моя очередь, – помогаю ей дойти до кухни и сесть на стул.
Мама придерживает колостому, ей пока непривычно с ней. Боится повредить. Врач сказал это на несколько месяцев, поэтому выхода у нее нет. Надо привыкать.
– Чай будешь? – спрашиваю, невольно смотря на провод, торчащий из ее живота.
Непривычно видеть маму такой. И больно. Обычно веселая и бойкая, несмотря на наше незавидное положение сейчас она выглядит очень уязвимой.
Сильно стесняется, пытаясь прикрыться, считает себя ущербной.
Глупая. Лишь бы выздоровела, а то как она выглядит не имеет вообще никакого значения.
– Давай. А ты? – вопросительно смотрит на меня мама.
– Мне идти надо, – набираю воду и щелкаю кнопкой чайника.
– Руслан, ты дома почти не появляешься из—за этих работ. Одни проблемы со мной, – горько вздыхает.
– Не выдумывай, – завариваю чай, целую ее в щеку и иду переодеваться.
Через час мне нужно быть в баре.
На работу я приезжаю вовремя.
Саня передает мне смену и сваливает.
Народу сегодня немало. Кручусь почти без перерывов. Это даже хорошо. По двум причинам. Первая – большее количество чаевых. А вторая – не успеваю думать. Просто механически выполняю задачи, блокируя любые мысли о Даше. Получается, откровенно херово, потому что любая заминка и меня снова утаскивает в воспоминания. Здесь в баре буквально все напоминает о ней.
Стул, на котором она всегда сидела, когда приезжала ко мне на смены, безалкогольный мохито, даже танцпол. Иногда, когда людей было немного, Даша выходила в центр и танцевала. А я смотрел. Смотрел и не мог глаз от нее отвести. Как тронутый умом, жадно впитывал в себя каждое ее движение и весь вибрировал от того, что она моя.
Больше нет.
Её нет в моей жизни.
Не замечаю, как с силой сжимаю шейкер, пока миксую какой—то очередной коктейль.
Я стараюсь не думать о ней. О том, как она после всего дерьма, в которое её окунули. После того, как она не дала против меня показания.
Я дал себе обещание, что больше она меня не увидит. Я не заслуживаю её. А она заслуживает быть счастливой. Со мной это нереально. Я в таком дерьме, что еще несколько лет буду выпутываться.
Но мои старания каждый раз идут прахом, потому что не думать не получается. Как я блядь ни стараюсь, как не отвлекаюсь, это просто невозможно. Меня ломает. Всего корежит, как от неизлечимой болезни.
– Здоров, – в какой—то момент отрывает меня от мыслей Игорь.
– Привет, – жму протянутую руку знакомого, – какими судьбами?
– Да надо расслабиться. Завтра смены нет, решил телочку подснять. Есть тут у вас достойные?
– Кого здесь только нет. Тебе пиво?
– Да. Пару стаканов.
Пока наполняю первый, Игорь осматривается.
– А ты на завтра брал выходной? – спрашивает, возвращая взгляд на меня.
– Нет. Иду к шести, по плану.
