Среагировать не успеваю. Или не хочу. Мне это надо сейчас.
Боль вспыхивает в челюсти, перед глазами разлетаются мушки. Несколько раз моргаю, отшатываюсь, а Белозеров поняв, что нихуя ему не будет, бьет теперь мне с левой стороны.
По голове распространяется звон, на мгновение теряю ориентацию.
Но следующий его удар перехватываю и сам уже заряжаю ему по лицу.
Слава не удержавшись, врезается в стену. Вперив в меня озлобленные глаза, берется пальцами за челюсть.
– Придурок блядь, – уничижительно выжимает, – чего тебе надо от неё? Недолюбленный ублюдок. Дашка себя по частям собирает, а ты припираешься, как ни в чем не бывало. – выпрямляется, и смотрит на меня, как на грязь под ногами, – оставь её в покое уже. Варись в своём дерьме, только её не трогай.
Меня бомбит. Мышцы от напряжения сокращаются, но всё, что мне нужно знать, это:
– Как она? – выдыхаю, спиной опираясь на противоположную в арке стену.
– А тебе интересно? – язвит Белозер, – хуёво. Ху—ё—во, Шмель. Но она выберется. Дашка всегда была сильной. В отличии от тебя. Если она значит для тебя хотя бы каплю, оставь её в покое. Слышишь? Дай ей жить дальше! Она блядь, изо всех сил старается. А ты нихуя не облегчишь положение, если снова явишься.
Откидываю голову на стену и дышу через раз.
Слава прав. О чём я думал, когда шел сюда?
Знаю же, что лично убил её своим решением, и попёрся…
Прав он, я ублюдок.
– Просто оставь её в покое, Рус. – встав напротив меня, Слава стирает кровь с разбитой губы, – ты её не достоин.
Разворачивается и пошатываясь выходит из арки.
А я обхватываю голову руками.
Знаю, что не достоин. Никогда не был. Только разве это отменяет то, что сдохнуть за неё готов?
Боль, которую всё это время держал под замком, вырывается на волю, и затапливает грудную клетку. Заполняет легкие, как вода при затоплении. Выжимает кислород, наполняет собой без остатка. С силой давлю на ребра, в попытке ослабить её, но не получается.
Её так много, как если бы меня хлестали розгами, не пропуская ни одного миллиметра кожи.
Не знаю как, но спустя пол часа нахожу себя в баре.
Впервые за последние несколько лет беру бутылку водки и надираюсь в хлам. Просто пью, не закусывая. Изо всех сил пытаясь вытеснить эту адову пытку, а она, как язва только разрастается.
Утыкаюсь взглядом в стол после очередной рюмки. Перед глазами Даша, её искреннее «Я тебя люблю. Ты все сможешь, а я буду рядом». Она в меня верила. Она ждала, что я переступлю этот гадский мир и ради неё начну жить другой жизнью.
Только эта другая жизнь где—то за гранью. Она за непробиваемым стеклом, через которое мне не пробиться.
Наливаю новую порцию водки в рюмку и махом ее опрокидываю. Морщусь от горечи и огня, что обжигает гортань.
Прости меня, Даш. Прости… Ты не заслуживаешь такого отношения.
А я не заслуживаю тебя и твоей любви. Они слишком светлые для моей тьмы. Слишком чистые. Я их мараю.
С такой силой сжимаю рюмку, что та трескается в моем кулаке и осколки вонзаются в кожу. Смотрю на потекшую юшку крови и не чувствую ничего. Только то, как жарит внутри.
На автомате достаю осколок, когда рядом замечаю движение.
– Привет, – поёт незнакомый женский голос. – Минут двадцать за тобой наблюдаю. Такой серьезный. Может, я скрашу твой вечер и подниму настроение?
Не смотря на женскую особь, оказавшуюся рядом, достаю из кожи стекло.
– Гуляй.
– Чт—то?
– Гуляй!
– ППфф, козёл.
В периферии мелькает белое платье, и я снова остаюсь наедине. Разглядываю стекло, которое держу в пальцах. Острое. Тонкое.
Положив его на раненую ладонь, крепко сжимаю. Кожа вспарывается, из кулака стекает кровь.
Склонив голову, смотрю как она капает на стол.
Рана начинает нарывать, пульсировать.
Необходимость физической болью притупить ту, что уничтожает внутри слишком острая.
Но не помогает. Даже спустя минуту, когда руку охватывает огонь. НЕ ПОМОГАЕТ. Её притупить невозможно.
Когда я на одной стороне, а та, с которой хотел провести свою жизнь на другой – это не больно. Это почти что смерть. Клиническая в моем случае. Внутри меня всё отмерло. И только при мыслях о Даше оживает. Бьётся жизнью. Жаждет её рядом.
Откинув стекло, вытираю ладонь салфеткой и встаю.
Оставляю оплату за водку и иду на улицу. Там глубоко вдыхаю ночной холодный воздух.
Прости меня, моя девочка. Прости, что не оправдал ожиданий.
– Доклад жду в понедельник, – строго грозит пальцем Вениамин Романович. – И пусть только кто—то попробует не сделать. Я приму все меры…
Но его уже никто не слушает. Последняя пара – как финальный гонг, запускающий волну облегчения. Шум голосов, перешёптываний, хлопков тетрадей, лязг застёжек – всё это заглушает глухие угрозы преподавателя. После восьми часов лекций даже страх от слов «все вылетите» теряет свою силу.
И я тоже не слушаю. Мне неестественно жарко и хочется пить.
– Наконец—то, – Ася с облегчением закидывает тетрадь в сумку. – Какой—то бесконечный день.
– Не говори, – вторю ей, застёгивая рюкзак.
Мы с подругой спускаемся в гардеробную, одеваемся и выходим на улицу. Скоро весна, а ею еще даже не пахнет.
