Это именно я сказала, что пора идти, погасила свет над столом, закрыла дверь. Гвидо смотрел на меня, онемев, и я совершала эти действия, не чувствуя боли, словно с того момента уже ничто не способно было причинить мне горе или радость. На улице мы шли рядом, но люди, проходя, разделяли нас. Так мы дошли до набережной Тибра, взяли друг друга под руку. Я говорила спокойно; я сказала, что в понедельник не смогу пойти на работу, потому что занята подготовкой к свадьбе Риккардо, что мне понадобится долгий отгул и что Микеле и дети решили, что я перестану работать, что буду сидеть дома с ребенком. Я добавила: «Никто не может заниматься ребенком лучше бабушки». Я произнесла это слово намеренно. Я была уверена, что все то, что казалось горьким прежде, покажется естественным, как только я произнесу его. Но ничего не поменялось: мы были двумя молодыми людьми, шагавшими под руку сладостным весенним вечером. Когда мы разошлись, мне хотелось окликнуть его: я почувствовала, что это уходит прочь моя последняя возможность быть молодой. И он, конечно, думал то же самое, я видела, как он, ссутулившись, уходит прочь.
Я не смогла писать вчера вечером; усилия, вложенные в разговор с Гвидо, так выбили меня из колеи, словно я получила мощный удар в грудь. Я почти сразу ушла в комнату: Микеле уже лежал, он читал. Я прижалась к нему, продолжавшему читать, и сделала вид, что сплю, словно это самый обычный вечер. Я подумала, что Микеле тоже, наверное, иногда делал вид, что спит. И что из этого вечного притворства – делать вид, что спим, и лежать без сна в своей томительной тоске, так, чтобы другой не заметил, – состоит история образцового брака. И конечно же, я постепенно в самом деле уснула.
Сегодня воскресенье. Мирелла поехала обедать на побережье. Пока я возвращалась домой после мессы, машина Кантони отъезжала от парадной. Мирелла высунулась, чтобы радостно меня поприветствовать, и он, наклонившись над рулем, сделал то же самое. Они улыбались и были так веселы и молоды, что я не задумываясь отозвалась на их приветствие, с теплотой. Консьержка спросила, когда они поженятся, и я ответила: «Осенью, в Милане». Я хотела побыть сегодня одна: как в те времена, когда я начала этот дневник, купила три билета на футбольный матч и сказала, что мне их коллега подарила. Микеле с радостью пошел с ребятами, галантно шутил с Мариной.
В общем, до тех пор, пока я не увидела, как они выходит, и достала тетрадь из мешка с тряпьем, я чувствовала себя сильной, уверенной. За столом в присутствии Марины я снова упомянула – может быть, не в последний раз – о дочери графини Дальмо, на которой Риккардо мог бы жениться. Я приготовила отменный обед, даже тортеллини, и Микеле оценил их выше, чем те, что делает моя мать. Риккардо спросил Марину, умеет ли она их готовить, и пока она качала головой, я заверила, что это очень просто и я ее научу. Однако едва эта тетрадь оказалась у меня в руках, я места себе не нахожу. В ней повсюду всплывает образ Гвидо, между строк: его слова, записанные на бумаге, приобретают немыслимые отзвуки, сбивающие с толку отсылки. Мне следовало сказать да с самого первого дня, когда он предложил мне уехать, поскольку на самом деле я только об этом и мечтаю; мой отказ – всего лишь еще одно свидетельство того отсутствия храбрости, которое Мирелла называет лицемерием. Перед лицом этих страниц мне страшно: все мои чувства, распотрошенные, гниют, превращаются в яд, и я осознаю, что тем быстрее становлюсь преступницей, чем больше пытаюсь быть судьей. Я должна уничтожить тетрадь, уничтожить того дьявола, который таится в ней среди страниц, как посреди часов каждого дня нашей жизни. По вечерам, когда мы сидим за столом все вместе, мы кажемся понятными и добропорядочными, бесхитростными и честными; но я уже знаю, что никто из нас не показывает себя таким, какой он на самом деле, мы все прячемся, все маскируемся, из стыда или назло. Марина подолгу смотрит на меня каждый вечер, и я боюсь, что она видит во мне эту тетрадь, знает все уловки, к которым я прибегаю, чтобы писать в ней, хитрость, с которой прячу ее. Она уверена, что однажды найдет ее, а в ней – причину помыкать мной, как я помыкаю ей за то, что она сделала с Риккардо. Сидя напротив меня, она ждет с неистощимым терпением, типичным для не особо умных людей.