Я смотрела на фотографию Кантони, которую она с недавних пор держит у себя на столе, а я все время делала вид, что не замечаю. Я вспоминала его голос, то, как он говорил о Мирелле, ту твердость, с которой звучала его четкая речь. Я спросила, как идут дела с бракоразводными формальностями и собираются ли они хотя бы попробовать добиться здесь признания зарубежного суда, она ответила, что новостей нет. Она была кратка, словно чтобы поскорее исчерпать необходимость раниться и ранить. Я спрашиваю себя, не больше ли доброты в той холодности, с которой она защищает свою жизнь, чем в той слабости, с которой я соглашаюсь отдать свою на растерзание. Риккардо, с тех пор как не может больше позволить себе неодобрительно высказываться о сестре, говорит, что в наши дни немало таких девушек, как она, которые понемногу забывают, что они женщины. Говоря это, он смотрит на Марину: она улыбается и сияет от гордости, что ждет ребенка. Но я знаю, что она не хотела его так, как я хотела своих: Риккардо сказал мне, что она грозила отравиться сулемой; помню, в каком он был ужасе в тот вечер, когда признался, что хотел бежать, бросив ее. Их осчастливило узнать, что я соглашаюсь ухаживать за ребенком, им не терпится уехать вдвоем, на свободу; говорят, что потом вернутся за ним, но не сказали когда. Мне кажется, я одна жду этого ребенка, только для меня одной он не помеха, не источник хлопот; я жду его, как, тревожась, ждала, когда смогу познакомиться со своими детьми, узнать, какие они, какие у них глаза, кем они станут. Момент, когда я рожала детей, был единственным, который я прожила с той осознанностью, с которой Мирелла совершает всякое свое действие. Именно эта осознанность освобождает ее от столь свойственного женщинам чувства вины, которое постоянно давит на меня, угнетает; Мирелла опирается на нее, отстаивая свои права, как Риккардо – на свою слабость, стараясь вызвать жалость. «Ты уезжаешь, – сказала я. – Скоро и Риккардо уедет, я останусь одна». Тем не менее, сетуя на одиночество, я все же предвкушала его как долгожданное воздаяние; поскольку теперь, когда все уходят навстречу своей жизни, мне кажется естественным начать жить свою; я думала о Гвидо и чувствовала, что еще очень молода. «Теперь я буду одна», – повторила я. Мирелла сказала: «Нет, мама, ты прекрасно знаешь, что Риккардо никогда не уйдет». Я посмотрела на нее вопросительно. Я испугалась, что она хочет отнять у меня даже право на утешение после того, как все меня покинут; почувствовала внезапный холод в костях. Она продолжала: «Ты же сама знаешь, мам, он найдет отговорку, ему будет вечно не хватать времени на работу, на учебу, на семью: я-то хорошо знаю, что это и правда сложно. Потом родится еще один ребенок… Он останется здесь, вот увидишь. А ты нуждаешься в Риккардо. Я ревновала к нему, когда была маленькой: ты всегда прощала ему оплошности, казалось даже, что эти его оплошности и вызывают у тебя нежность. Со мной ты была неумолима. Может, потому что я женщина». Я опустила голову, кивая. Может, она права сейчас; но главное было, что она, даже когда делала что-нибудь не так, никогда не выглядела виноватой. Риккардо же – как я: вечно чувствует себя виновным, особенно в том, чего не отваживается сделать.
«Да уж, – сказала я, не желая развивать эту тему. – Наверное, ты права. Как бы там ни было, если ты уедешь, я смогу сидеть в этой комнате, с ребенком». Она ответила, что мне нужно одиночество и спокойствие. «Ребенок никогда не раздражает, – возразила я. – А они молоды, пускай работают, им нужно спать по ночам. Я привыкла не ложиться допоздна, ты же знаешь…»